— Ты говоришь о психотерапии, тут же совсем другое.
— А что?
— Даже странно, что ты не понимаешь. Речь идет о срывании позорных покровов. Когда человек исповедуется один на один священнику, он может и облегчает душу, но внешне все остается по-прежнему. Когда же кто-то признается публично в своих грехах, вся мерзость его поступков выходит наружу и становится кому уроком, кому укором, кому предостережением. Происходит пусть небольшое, но очищение мира. Разве не так, Феликс?
— Так, Ваня. Но ты мой самый старый друг, я не хочу, чтобы ты себя мучил. Ты и без того себя коришь. Этого достаточно.
— Удивительно, что ты не слышишь меня. Я-то думал, что ты меня поймешь.
— Да, слышу, слышу. Но нельзя все доводить до конца. В жизни почти такое не случается. Все мы застреваем где-то в пути. Поверь, достаточно, если ты скажешь все мне. К тому же среди нас журналист. Зачем тебе такая публичность?
— Я, в том числе потому и решил, что здесь журналист. Одного раскаяния недостаточно, должно быть и покаяние. Оно не искупает вину, но делает ее менее мучительной.
— Даже не знаю, — развел руками Каманин.
— Я знаю, я всю ночь об этом думал. Я хотел одного — поступить правильно. Если и есть какое-то оправдание того, что я совершил, то только в этом.
— Ладно, поступай, как считаешь, Ваня, — встал со стула Каманин. — Ты взрослый человек, знаешь, что тебе следует делать, чтобы очистить совесть.
— Спасибо, Феликс.
— За что?
— За то, что понял меня и окончательно разрешил все сомнения. Ты может, и не поверишь, но мне стало легче.
Каманин внимательно оглядел Нежельского и убедился, что это, в самом деле, так. Он уже не выглядел столь откровенно безжизненным, в его глазах зажглась решимость, а лицо ожило. Он снова напоминал того Ваню Нежельского, кого он, Каманин, знал целую вечность. Может, действительно бывают моменты, когда человеку просто необходимо вывернуть себя наизнанку, чтобы вернуть себе ощущение полноценной личностью. Иначе накопленный тяжкий груз прегрешений способен до основания ее разрушить, погрести под собой. И если Нежельский решился на что-то, не стоит его отговаривать. Он, Каманин, до этого момента и не предполагал, сколько самого разного негатива собрал в себе его старый друг.
Мазуревичуте стояла перед зеркалом и внимательно разглядывала своего отображение. Своим видом она осталась довольна, для женщины ее возраста она выглядит очень даже пристойно. В молодости она почти панически боялась, что с возрастом потускнеет, потеряет все свое полученное от природы очарование. Но это оказалось не так, полученное от природы очарование не потускнело, а только приобрело другое звучание и измерение. И она могла признаться, что сейчас она нравится себе в этом возрасте даже больше, чем когда была молодой. Тогда она была очень привлекательной, но то был алмаз без огранки, а сейчас это уже бриллиант. А это уже совсем другой камень, имеющий иную стоимость.
Да, она потратила много усилий, чтобы стать такой, какая она есть теперь. Но главная заслуга принадлежит все же Каманину, это он ей внушил мысль об единстве телесного, интеллектуального и духовного. Этой триаде он всегда придавал крайне важное значение, постоянно повторял ей мысль, что если в человеке развивается что-то одно, то он на самом деле не развивается, а в нем возникает перекос в одну сторону. А это всегда опасно.
Она не до конца верила этому постулату, но затем жизнь убедила ее в его истинности. Она стала замечать эти перекосы у людей и то, как искажают они личности. Однажды на телевидении она даже вступила в спор с ксендзом, который отстаивал примат религиозности над всеми остальными качествами в человеке. Она возражала, что примат религиозности делает его крайне односторонним, узким и ограниченным, не позволяет расцветать другим проявлениям человеческой натуры. Религиозность превращается в узурпатора, который душит все другие свойства. Не случайно, что среди священнослужителей так много обскурантов, так много проявлений нетерпимости к другим суждениям и даже откровенной жестокости и садизма.
Ксендз был так возмущен ее высказываниями, что едва не бросился на нее в драку. От его наскоков ее спас ведущий. Но она ясно видела, что полностью права, его негодование вызвано тем, что она сказала ту правду, который тот тщательно скрывал от себя. И эта правда вызвала в нем такую реакцию.
Мазуревичуте невольно улыбнулась, вспомнив тот уже давний эпизод. Она тогда постаралась взять пример с Феликса. Удивительное дело, он своих суждениях почти всегда оказывается прав, несмотря на то, что часто они звучат даже чересчур экстравагантно.
Это счастье, что она встретили на своем пути такого человека. Иногда ей даже казалось, что она этого не заслужила. При этом Феликс отнюдь не идеал, скорей количество недостатков в нем превышает среднестатистический показатель. Но разве это самое важное? У некоторых нет недостатков, но это является единственным их достоинством. Причем, весьма сомнительным.
