Меня разбудили шорох ключа в замочной скважине и тихий скрип двери. Я резко села в постели, всматриваясь в ночную тьму. Поняла, что когти тревоги на сердце так и не разжались, а сон не принёс облегчения натянутым нервам. В глубине матового камня скупо задрожал огонёк, когда Подарок пошевелил ушами в ответ на моё движение, не просыпаясь.
Впрочем, тревога забилась куда-то в самый угол сознания, когда я разглядела знакомый силуэт в дверном проёме. Она не могла выдержать конкуренцию с тем оглушающим букетом эмоций, который мне дарило одно появление моего мужчины рядом.
Я молча подвинулась, давая ему место на краешке постели. Побоялась что-то говорить, чтобы не сказать слишком много.
Приглашением немедленно воспользовались. Генрих не зажигал света, хотя под потолком висел масляный фонарь на ворвани – китовом жире. Его называли «безопасным», потому что прочное стекло было закрыто решёткой из чугуна, чтоб не побился даже при падении. Но всё равно без крайней необходимости не использовали – нет ничего опаснее пожара на море.
- Не спишь? – он по-хозяйски положил руку на мою лодыжку, укутанную одеялом.
Я покачала головой. Через иллюминатор, не закрытый шторой, проникало достаточно бледного ночного света, чтобы моё движение было заметно. Говорить не хотелось. Хотелось молча посидеть рядом. По осторожным движениям Генриха и его сдержанному виду я поняла, что новостей нет.
- Я допросил всех, кто находится на корабле. Все как один клянутся, что близко не подходили к нашей каюте.
От слова «нашей» у меня в груди разлилось тепло. Немножко легче стало дышать.
- А… Эдвард? – не удержалась я. Меня тревожило его поведение. Мне не нравился он сам. Но не получается ли так, что я пытаюсь искать потерянные ключи под фонарём просто потому, что там проще всего?
Генрих нахмурился.
- Я к нему заходил. Лежит весь зелёный, утверждает, что у него приступ морской болезни и что шагу не может из каюты ступить. Вид и правда крайне нездоровый. Я приставил к нему Моржа, чтоб последил. Остальных разбил на группы и строго-настрого запретил ходить по одному. Все должны присматривать за членами своей группы…
Он осёкся и замолчал. Я положила ладонь на его руку:
- Что тебя беспокоит? – робко спросила я.
Мои пальцы немедленно сжали в ответ.
- С этими ребятами я прошёл огонь и воду. Противно подозревать кого-то. Противно заставлять их становиться соглядатаями друг для друга.
- Ну так может… не нужно? В конце концов – ничего же плохого не случилось, всего-навсего испачканное платье… мало ли, зачем человек заходил в каюту – может, тебя искал…
Генрих покачал головой.
- Ты не понимаешь. Дело не в этом. Никто не признаётся, что был в каюте! Вот что плохо. Я приказал обшарить весь корабль – от бушприта до трюмов. Никого постороннего нет. Это может означать только одно – кто-то из тридцати четырёх врёт. А я абсолютно уверен только в себе, тебе и Морже.
- Хм… зачем бы кто-то стал врать о том, что просто заходил в капитанскую каюту?
- Это меня и тревожит. Зачем? Неужели и здесь нашли желающие польститься на ушастого?..
Я вздохнула и провела по каменной спинке спящего лиса ладонью. Я не стала говорить этого Ужасному Принцу – но учитывая, скольких людей ослепляло притяжение Замков роз… я бы не удивилась, что ещё один несчастный пал жертвой безумия.
- И что теперь?
- А теперь, Птенчик, будем надеяться, что слежка и обыск заставят эту сволочь, кто бы он ни был, на время присмиреть. Рано или поздно он себя выдаст. А пока… я тебя одну больше на минуту не оставлю.
Когда-то давно я думала – каково это?.. быть с кем-то. Наверное, ужасно сложно! Мужчины вообще сложные существа – непонятные, другая Вселенная. Что я буду делать, если вдруг один из них станет частью моей жизни? Что говорить? Вдруг у меня ничего не получится? Я покажусь глупой, наивной или наоборот, слишком умной и высокомерной…
И вот теперь оказалось… это просто. Это очень просто – сидеть в темноте и молчать. Это очень просто – твоя рука в его руке и пульс в унисон. И не надо никем казаться и думать над словами. Достаточно просто быть рядом.
- Знаешь, а я по тебе успела соскучиться.
Морщинка меж хмурых бровей разглаживается, и это безумно меня радует. Не по себе без его улыбки – как будто моё личное солнышко выключили. И кажется, в моей тайной шкале неприятностей появились новые деления. Теперь она выглядит примерно так: «всё плохо», «всё из рук вон плохо», «всё хуже некуда», «Ужасный Принц перестал раздаривать направо-налево свои улыбки», «ураган, потоп, землетрясение, извержение вулкана и мы все умрём». Именно в такой последовательности.
Он протягивает левую ладонь к моему лицу, и я трусь об неё, как котёнок.
А потом Генрих застывает и отдёргивает руку.
- Что это? Я не понял – ты… плачешь?
Испуганно провожу кончиками пальцев по ресницам и понимаю – он прав.
- Так… Птенчик, кажется, я забыл допросить своего главного пассажира. Ну-ка признавайся, что случилось?
- Ничего, всё замечательно!
- Эмбер-р-р…
