На капитанском мостике замер как статуя Генрих – сильные руки вцепились в штурвал. Это лишь его бремя – в одиночку направлять движение корабля в бьющемся сердце бури, в бешеном рёве разгулявшейся стихии. Невероятным усилием воли, чувствуя каждую доску на корабле как часть собственного тела, он должен контролировать движение судна через волны. Заставлять поворачиваться к ним так, чтобы очередная волна не разбила в щепы, не потопила, а вознесла на гребне и дала скатиться вниз, как по ледяной горке на санях. И если он хоть на секунду отвлечётся… если не справится… если упустит штурвал… всех нас закрутит водоворотом как безвольную щепку и море разделается с нами ещё быстрее, чем Кракен.
Забираюсь на капитанский мостик. Я добралась. Я всё-таки добралась!
С трудом могу различить Генриха в резких вспышках молний.
Потемневшие волосы облепили его лицо, рубашка кажется почти прозрачной, вздувшиеся мускулы на руках бугрятся – он из последних сил удерживает штурвал, и я знаю, что будет держать, даже если умрёт прямо здесь. Даже мёртвым будет стискивать его в окоченевших пальцах.
Ярость в глазах. Он хочет переспорить судьбу. Он не собирается сдаваться, даже если всё против нас. «Пока живы мы – жива надежда». Так сказал он мне когда-то, полушутя, развлекая одной из очередных баек. Бесконечно давно, в какой-то другой жизни, где не было смерти и боли – только свет, тепло и любовь.
Собирая остатки сил, бросаю непослушное тело вперёд. Почти не чувствую ни рук, ни ног. Проскальзываю под его локтем и цепляюсь за мокрую ткань рубашки на груди. Опираюсь спиной о штурвал, чтобы не упасть.
Его почерневшие глаза на жёстком, словно высеченном из камня лице при виде меня сверкают яростным блеском.
Скольжу ладонями по коже вверх, обвиваю шею, приникаю всем телом.
- Поцелуй меня!!
Звуков уже не слышно в рёве бури, но он читает по губам. Кричит в ответ:
– Ты сошла с ума?!
Я тоже лишь по движению губ понимаю, что он говорит. Прижимаюсь ещё крепче – так, чтобы никакая стихия, никакая сила в мире не смогли оторвать. Если ничего не получится, я хочу так и умереть – рядом, сердце к сердцу, разделив последнее сердцебиение и последний вздох.
Но у меня должно, должно получится. Я уже чувствую её – свою магию, которая в слепом гневе поднимается во мне всесокрушающей волной. Хватит! Слишком долго терпела. Слишком долго позволяла слепой судьбе играть нашими жизнями. Больше некуда отступать – или я смогу победить стихию и загнать обратно древнее чудовище, выползшее из тьмы веков нам на погибель, или всё будет кончено, и «Изгнанник» пополнит кладбище кораблей на дне морском ещё одним экспонатом.
Тянусь к жёсткой линии сомкнутых губ своего любимого мужчины и выдыхаю:
- Ты не понимаешь! Просто поцелуй меня – поцелуй как в последний раз!..
Глава 39. Сокращая расстояние
Пытаюсь сказать ещё что-то, но уже не успеваю – любимый стремительным броском сокращает последнее расстояние между нами. Накрывает мои губы своими – жадными, голодными, требовательными. Обрушивается на меня стихией более властной, чем ревущее рядом море, чем этот пьяный от своей безнаказанности дождь, чем грохочущие в небесах ослепительные молнии. Закрываю глаза – и всё вокруг исчезает. В ушах звон, и меня окутывает пеленой тишины.
Есть только мы в этом сошедшем с ума, беснующемся мире.
Ткань нашей одежды, вымокшей до нитки – слишком тонка, её будто не существует. Мы просто вплавлены друг в друга сейчас – и теряются границы, и сердцебиение становится одно на двоих. Планки штурвала впиваются в спину. Дрожь палубы под ногами – сильнее и сильнее. И кажется, будто стоим на оси мироздания, и только мы неподвижны – а всё остальное кружится, трясётся, рушится, ломается на части и снова склеивается, скручивается и вновь распрямляется, подобно игрушке в руках ребёнка.
Сквозь тишину в мои оглохшие уши прорывается утробный рёв откуда-то снизу.
На секунду отвлекаюсь – послать мысль в пустоту многоцветной янтарной вспышкой:
Каплю нашего огня, каплю нашего тепла посылаю тоже. Дружеское прикосновение, пожатие руки. Тому, кто был одинок и ранен, и видел в людях лишь мелочных, глупых и жадных хищников, кровожадных и жестоких, нападающих исподтишка, ненасытных в стремлении взять себе всё, до чего только могут дотянуться.
И Великий Обиженный бог, кажется… становится Великим Удивлённым богом. Но я уже не успеваю следить за сменой настроения какого-то древнего существа с его тонкой и ранимой психикой. У меня есть более насущные дела.
