Мужчина сказал, что кто-то, чье имя он не имеет права мне сообщить, позвонил в социальную службу по детским вопросам и попросил ее сотрудников провести расследование состояния условий жизни семьи, проживающей по нашему адресу. И у него есть основания подозревать, что дети этой семьи не получают достаточно внимания и живут в запущенных условиях.
«Мы не обделены вниманием», – возразила я.
«Ты в этом уверена?»
«Абсолютно, мистер».
«Папа работает?»
«Конечно, – ответила я, – Он делает разные проекты. Потом он предприниматель и работает над созданием технологии по использованию низкокачественного угля».
«А мама?»
«Она художница, – ответила я, – писатель и учительница».
«Интересно, – сказал мужчина, делая пометку в папке. – А где она преподает?»
«Мои родители не хотят, чтобы я вела любые разговоры на личные и семейные темы без их присутствия, – сказала я. – Приходите, когда они будут дома, и они ответят на все ваши вопросы».
«Хорошо, – ответил мужчина. – Я обязательно вернусь, так им и передай».
Он протянул мне свою визитку. Я смотрела, как он начал спускаться по лестнице. «Осторожнее на лестнице, – предупредила я. – Мы здесь в процессе ремонта».
После того как мужчина ушел, я вышла на улицу и стала кидать камни в мусорную яму. Большие камни, такие, какие я могла поднять только двумя руками. За исключением Эрмы, не было человека, которого я ненавидела так сильно, как этого мужчину из социальной службы по детским вопросам. Даже Эрни Гоада я ненавидела меньше. По крайней мере, с Эрни и его командой мы могли бороться, но, если этот бюрократ решит, что мы плохая и неблагополучная семья, с этим бороться будет сложнее. Он начнет свое расследование, и в результате нас с Брайаном, Лори и Морин разъединят и отправят жить в разные семьи, несмотря на то, что все мы хорошо учимся и знаем азбуку Морзе. Этого я не могла позволить. Я не желала расставаться с Лори, Брайаном и Морин.
Я хотела уехать из Уэлча. И Брайан с Лори тоже были уверены в том, что рано или поздно мы из этого города уедем. Я периодически спрашивала папу, когда мы переедем в другое место, и тот отвечал, что мы уедем в Австралию или на Аляску. И по-прежнему ничего не происходило. А когда я спрашивала маму об этом, она отвечала, что у нее пропало желание куда-либо переезжать. Может быть, Уэлч убил и в папе желание путешествовать и переезжать. Мы застряли.
После возвращения мамы домой я передала ей визитку мужчины и рассказала о его посещении. Во мне бурлила злость. Я заявила маме, что из-за того, что папа не желает работать, а она его бросать, госслужбы сделают свое дело и разъединят нашу семью.
Я думала, что мама ответит мне репликой из своего стандартного репертуара, но она молчала. Потом она сказала, что ей надо подумать, и села перед мольбертом. У нее закончились холсты, и теперь она рисовала на листах фанеры. Она взяла новый лист фанеры, выдавила краску на палитру и выбрала кисть.
«Что ты делаешь?» – спросила я.
«Думаю», – ответила она.
Мама работала быстро, почти на автомате и рисовала то, как себя чувствует. Постепенно в центре появился торс женщины. Ее руки были подняты вверх. От талии сиянием расходились концентрические круги воды. Мама нарисовала тонущую в озере женщину. Она закончила работу и задумалась, глядя на картину.
«Так что будем делать?» – спросила я.
«Меня пугает твое упорство».
«Ты не ответила на вопрос», – настаивала я.
«Я пойду на работу, Жаннетт», – ответила мама. Она бросила кисть в банку и продолжала смотреть на утопающую женщину.
В Уэлче, как я говорила, не хватало квалифицированных учителей. Двое из преподавателей моей средней школы даже не заканчивали колледж. К концу недели маму приняли на работу. В ожидании возвращения социального служащего по детским вопросам мы постоянно убирались и пытались привести дом в порядок. Учитывая дыру в потолке на кухне, под которой стояло пластмассовое ведро, а также огромное количество маминых «творений» и других вещей, это наведение порядка, откровенного говоря, было сизифовым трудом. Как ни странно, тот чиновник больше не вернулся.
