Я уже триста раз слышала этот вопрос и всегда отвечала на него так, как ему было удобно. Все эти годы я думала, что своей верой в папу я ему помогаю. Сейчас впервые в жизни я очень хотела ему ответить, что он подводил меня и всех нас много раз. Слова были уже на языке, но я их не произнесла. Папа добавил, что он не просит у меня денег, он приказывает мне их ему дать. Ему были нужны деньги и точка. Может быть, я считаю его лжецом, человеком, который ее обманет?
Я дала ему двадцать долларов.
Папа обещал, что в эту субботу вернет мне деньги. Но сначала их нужно было заработать, и он хотел, чтобы я поехала с ним на бизнес-встречу. Он предупредил, что я должна красиво одеться. Я внимательно осмотрела свои платья, висящие на трубе в спальне, и выбрала одно – с синими цветами и пуговицами на груди. Папа занял у кого-то древний Plymouth зелено-бутылочного цвета с разбитым стеклом на переднем сиденье со стороны пассажира, и мы поехали через горы в придорожный бар.
Внутри этого бара было накурено и дымно, словно там что-то горело или шла военная баталия. На стенах светились неоновые надписи, анонсирующие Pabst Blue Ribbon и Old Milwaukee[48]. У стойки сидели долговязые морщинистые мужчины и сильно накрашенные женщины. Пара мужчин в рабочих ботинках со стальными вставками на носах лениво играли в бильярд.
Папа уверенно плюхнулся за стойку и заказал два Budweiser пропустив мимо ушей мою просьбу о Sprite. Через некоторое время он встал и пошел играть в бильярд. Как только папа оторвался от своего стула, на его место взгромоздился какой-то мужчина с подкрученными верх усами и антрацитной крошкой под ногтями. Он щедро сыпанул соли в свой бокал с пивом. Папа говорил, что это делают те, кто любит, чтобы на пиве было побольше пены.
«Меня, кстати, Робби зовут, – объявил мужчина. – Это твой парень?» – спросил он, показывая пальцем на папу.
«Это мой отец», – ответила я.
Он лизнул шапку пены на своем бокале, придвинулся ко мне поближе и поинтересовался: «Девочка, а тебе сколько лет?»
«А ты сам как думаешь?» – ответила я.
«Семнадцать».
Я улыбнулась, прикрыв рот рукой.
«Танцевать умеешь?» – спросил Робби.
Я отрицательно покачала головой.
«Да, ладно, еще как умеешь», – произнес Робби и стянул меня со стула. Я посмотрела на папу, который только ухмыльнулся и помахал мне рукой.
Играла песня Китти Уэллс о женатых мужчинах и похотливых ангелах. Робби крепко схватил меня, положив одну руку мне на спину очень близко к попе. Мы танцевали под Китти Уэллс и потом еще одну песню, после чего снова сели около стойки и Робби приобнял меня за талию. Я слегка напряглась, но одновременно испытала некоторое чувство удовлетворения: если считать Билли и Кенни Холла, то получалось, что Робби – мой третий активный ухажер.
Я прекрасно понимала, чего Робби от меня нужно. Я уже хотела сказать ему, что он не на ту напал, но потом поняла, что не стоит бежать впереди паровоза. Пока он, собственно говоря, лишь танцевал со мной пару «медляков» и положил руку близко к моей попе. Я посмотрела на папу. Я думала, что он бросится с кием наперевес, чтобы защищать честь своей дочери, но папа только крикнул Робби: «Эй, ты руки-то свои направь на что-нибудь полезное! Иди сюда, давай сыграем!»
Они заказали виски и стали натирать мелками свои кии. Сперва папа немного проиграл Робби, но потом поднял ставки и начал выигрывать. После каждой игры Робби порывался со мной потанцевать, но папа его останавливал. Через пару часов Робби упился в стельку, сильно проиграл папе и, вернувшись к стойке, начал меня приглашать танцевать и лапать. Глядя на его поведение, папа сказал мне следующее: «Ноги держи вместе, дорогая, не забывай – ноги вместе».
Папа выиграл у Робби уже под восемьдесят долларов, и тот начал злобно ворчать. Он сломал мелок, и в свете лампы появилось облако белой пыли, после чего промазал. Робби в сердцах бросил кий на стол, заявил, что наигрался, и присел со мной рядом. Глаза его были красными и мутными. Он так часто повторял, что его «поставили» на восемьдесят «бачей», что было непонятно, расстроился он или удивляется мастерству папы.
Робби сообщил мне, что живет прямо над баром и у него есть пластинка Роя Акуффа[49], которой нет в музыкальной коллекции бара, и он хотел бы мне ее поставить. Он сказал, что мы немного потанцуем, и может, если я не против, чуть-чуть поцелуемся. Но у меня складывалось гнетущее чувство, что он хочет что-то еще получить за свои проигранные деньги.
«Ну, не знаю», – сказала я.
«Да ладно! – заорал Робби и крикнул папе: – Я с твоей девушкой пойду наверх».
«Конечно, – ответил ему папа, – только держи себя в рамках». Папа направил кий на меня: «Если что – кричи» и подмигнул, словно я сама в состоянии справиться с ситуацией и это часть моей работы.
