Как часто бывало по ночам и после хорошей дозы пива, думал Стас обо всем сразу. Больнее всего засаднила мысль о Витьке Бронникове. Белобрысая сволочь продолжал смотреть на Стаса как на «второй номер». Было совершенно очевидно, что Бронников — самовлюбленный и высокомерный болван.
И все же талант Стаса (а в собственном таланте Стас Малевич не сомневался ни на секунду) давал ему куда больше причин для высокомерия, чем их было у Виктора Бронникова. Долговязый блондин вызывал у Стаса раздражение с первого дня знакомства.
Стас знал, что Бронников подыгрывает преподавателям: вступает с ними в дискуссии, доводит эти дискуссии до нужного накала, а затем намеренно их проигрывает. Такую же линию поведения он избрал и в общении со Стасом, но Малевич быстро его раскусил. Бронников понял, что уличен, оценил проницательность противника и проникся к нему уважением. С тех пор отношения у них стали ровные и приветливые.
Неглупыми парнями были и другие однокашники Малевича, но он никого из них не выделял особо.
Жиров, конечно, особый случай. Такого непроходимого тупицу ни за что бы не приняли в МГУ, если бы не влиятельный папаша. А папаша у Дениса знатный. Богатый мужик. Стас подозревал, что в свое время Жирову-старшему пришлось разбить не мало черепов, взбираясь по иерархической лестнице. Причем разбить в прямом смысле — молотком, кувалдой, гвоздодером… или что там еще есть в бандитском арсенале…
Но со временем Жиров перестал раздражать Стаса. Верзила пребывал в своем сонном мирке, заполненном мыслями о женщинах, ночных клубах и выпивке. Когда Жиров брался о чем-то судить, его рассуждения были так же скучны и плоски, как его широкое лицо. Денис являлся полнейшим интеллектуальным ничтожеством, и Стас знал, что многих на факультете удивляет их странная «дружба».
А ларчик открывался просто. Другие одногруппники откровенно презирали Жирова, и он это чувствовал. Чем больше презрения изливалось на него со стороны Бронникова или Граубергера, тем горячее и благодарнее он отзывался на приветливость Стаса.
Помимо тупости, была у Жирова и еще одна беда — он катастрофически не нравился девушкам. И здесь Стас пришел ему на помощь.
Обычно Малевич кадрил девушку, приводил ее к себе в комнату, поил шампанским или пивом и «укладывал» в постель. Во время процесса он тщательно следил за тем, чтобы бокал девушки не оставался пустым, и к середине ночи очередная пассия Стаса обычно накачивалась под завязку.
Тут к делу подключался Жиров. Он набрасывался на сонную, хмельную девушку, как какой-нибудь Калибан, сопя и покряхтывая от вожделения. Малевича это смешило. Более того — для него это было чем-то вроде терапии. Глядя на то, в какое грязное животное может превратиться человек, он словно бы рос в собственных глазах.
Шагая сейчас к выходу из ГЗ, Стас вздохнул и вдруг остановился. Идти на улицу резко расхотелось. Что же тогда делать? Вернуться к себе в комнату? Но чем заняться там? Спать не хочется, читать — тоже. Внезапно на Стаса накатила тоска. Эх, сейчас бы девчонку… Любую — косую, хромую, лысую… Секс — вот что ему сейчас нужно! Секс способен заглушить тоску лучше любых таблеток. Хотя бы на время…
За спиной у Стаса раскрылись створки лифта. Он обернулся и увидел Настю Горбунову. Должно быть, отправилась в «ночной чипок» за пивом. Стас дождался, пока она подойдет, и спросил:
— Не спится?
Настя остановилась. Презрительно посмотрела на Стаса и процедила сквозь зубы:
— После ваших воплей? Вы любое серьезное дело загубите. То ржете, то вопите…
Малевич мягко улыбнулся.
— Не обращай на нас внимания. Когда человеку нечего сказать, он предпочитает зубоскалить.
— Интересно знать — зачем?
Он пожал плечами:
— Так, на всякий случай. Добродушная улыбка всегда выглядит немного глуповато. А скептическая усмешка даже на лице идиота смотрится неплохо.
Настя чуть прищурила зеленые глаза.
— Ты всегда говоришь сентенциями?
— Почти. — Стас провел ладонью по лбу. — Уф-ф… Мне от всех этих потусторонних дел немного не по себе.
— Мне тоже, — призналась Настя.
— Давай прошвырнемся по улице, проветрим мозги, — предложил Стас.
Настя подумала, покосилась на Малевича, снова подумала и пожала плечами:
— Давай.
Двадцать минут спустя они шли по темной аллее. Настя говорила без умолку, и речь ее была гневной. О чем бы ни заходил разговор, у Насти всегда находилось крепкое и желчное словцо. Сейчас она клеймила родителей, которые пытались контролировать ее жизнь.
— В конце концов, мне двадцать один год, — горячо доказывала девушка. — Даже в Америке я была бы совершеннолетняя!
— Точно, — поддакнул Стас. — Родители проявляют о нас трогательную заботу, но иногда их забота способна закатать нас в гроб.
Настя остановилась и внимательно посмотрела на Малевича.
— Как странно ты это сказал.
— Что? — не понял он.
— Про гроб.
— Тебе не понравилось?
— Наоборот. Я ведь не боюсь смерти. Я ее даже люблю.
— Надеюсь, у вас это не взаимно, — заметил Стас.
На губах у Насти появилась усмешка.
— Ей не нужна взаимность. Она вообще не слишком разборчива и хапает все, что плохо лежит.
