Закурив, окинула взглядом стены репетиционной и вдруг испытала что-то вроде острого приступа клаустрофобии. Увы, не новость. Клаустрофобия не покидала ее все последние дни. Атмосфера ГЗ заставляла Марию чувствовать себя разбитой и подавленной — что-то нездоровое и безумное витало в этих стенах.
Мария призналась себе, что чувствует себя здесь как в тюрьме. Глупо, конечно. Она ведь могла в любой момент выйти отсюда. Покинуть территорию ГЗ, сесть в автобус и уехать подальше — в Царицыно, в Коломенское, в Переделкино, туда, где простор, где много деревьев и воздуха…
Однако Варламова не сумела сосредоточиться даже на этой мысли. Ей мешало какое-то смутное беспокойство, подпорченное усиливающимся раздражением.
Она затушила сигарету в пепельнице, взяла со столика ключ от репетиционной, сжала в пальцах костяной набалдашник трости и захромала к двери.
В коридоре ее неожиданно обхамила уборщица.
— Куда прешь? — рявкнула бабка. — Не видишь — я здесь мою! Ходют и ходют… Даже в субботу от них покоя нет!
Мария извинилась, обошла мокрый участок и захромала дальше.
— Покажу тебе… — прошипел у нее за спиной тихий старушечий голос, — ад.
Варламова остановилась, по коже пробежала холодная волна.
— Что вы сказали? — хрипло спросила она.
Старуха удивленно на нее воззрилась. Мария сглотнула слюну и повторила вопрос:
— Вы что-то сказали?
Старая карга пожала плечами и ничего не ответила. Опустила голову и продолжила возить тряпкой по полу, бормоча себе под нос:
— И ходют, и ходют… Ни минуты покоя! Когда уже находются?
Проходя мимо двери с табличкой «Кафедра опережающих исследований», Мария замедлила ход. Конечно же, на кафедре сейчас — по причине выходного дня — никого нет. Но что-то заставило ее положить пальцы на ручку и опустить ее вниз.
Дверь приоткрылась.
Мария заглянула в кабинет, и брови ее приподнялись от удивления. За широким полированным столом со стаканом в руке сидел Завадский. Перед ним стояла ополовиненная бутылка коньяка.
— Максим Сергеевич?
Завкафедрой посмотрел на нее долгим, задумчивым взглядом, потом проговорил совершенно безразличным и даже апатичным голосом:
— А, это вы. Пришли немного поколдовать?
Варламова нахмурилась.
— С вами все в порядке?
— Да. В полном. Проходите, поговорим.
Завадский глянул на нее с выражением бесконечной усталости. Потом поднес стакан ко рту и залпом опустошил его.
Поколебавшись немного, Мария вошла в кабинет и притворила за собой дверь. Затем проковыляла, постукивая тростью, к столу и села напротив Завадского.
Она молчала, с хмурым удивлением смотрела на заведующего кафедрой, но тот не замечал ее молчания, поскольку был погружен в свое собственное. Но через минуту вдруг ожил и, подняв глаза, произнес:
— Ну, как дела?
— Неважно, — ответила Мария.
— Из-за Ковалева? По-моему, он что-то против вас замышляет.
— Я его не боюсь, — усмехнулась Варламова. — Вы ведь не дадите меня в обиду.
— Правда? С чего бы вдруг? Впрочем, вы правы. Я терпеть не могу этого хлыща и не позволю ему диктовать свои условия. Но должен вам сказать, что я не так силен, как прежде. Ректор мною жутко недоволен. Считает, что из-за болезни жены я запустил дела. И многие в ректорате согласны с его точкой зрения.
Завадский налил себе еще.
— Думаю, здесь тоже не обошлось без Ковалева, — сказала Мария. — Парень копает под вас, и он очень энергичен.
— Копает, верно, — согласился завкафедрой. — Но даже сейчас я ему не по зубам. В конце концов, даже в самой тупиковой ситуации у мужчины всегда есть последний, решающий аргумент.
— Какой?
— Если понадобится, я просто выведу его в коридор и набью ему морду.
— Аргумент убедительный, — кивнула Мария. — Но в таком деле он вряд ли поможет.
— Ковалев — ничтожество и бездарь. Он дерьмовый ученый и дерьмовый администратор. Его здесь держат лишь из уважения к его отцу и деду. Вот это были ученые!
Максим Сергеевич снова взял бутылку, плеснул себе, отпил, медленно опустил стакан. Снова повисло молчание.
Разговор явно зашел в тупик. Мария пристально вгляделась в лицо Завадского. Судя по рассеянному взгляду, его мысли вновь были заняты другим. И словно в подтверждение ее догадки, Завадский провел ладонью по лицу, как бы снимая с него паутину, и глухо сказал:
— Кстати, я вам еще не говорил? Сегодня ночью моя жена умерла. — Уголки его губ дернулись, словно хотели сложиться в ухмылку, но опять опали. — Представляете? — пробормотал он, словно сам не мог поверить в то, о чем говорил. — Она все-таки умерла.
Не дожидаясь реакции Марии, Завадский снова потянулся за бутылкой. Мария неотрывно смотрела на него, наблюдая, как он наклоняется к столу, открывает бутылку и наливает себе коньяк.
Выпив, Максим Сергеевич протянул руку и попросил:
— Дайте сигарету, а?
Около минуты Завадский молча курил, выпуская дым через нос, рот у него при этом был приоткрыт. Мария тоже молчала. Уйти так просто она уже не могла, а сказать ей было нечего. Наконец Завадский нарушил молчание.
