— Черт… Не могу представить, что когда приду сегодня домой, ее там не будет. Я позвонил в Бюро добрых услуг и попросил прислать уборщицу. Она, конечно, все там уберет, но запах… — Мужчина поморщился. Затем взглянул на Марию и деловито осведомился: — Как вы думаете, запах может выветриться за один день?
— Если вы говорите о запахе лекарств и экскрементов, то вряд ли, — ответила Мария. — Он въелся в стены. Понадобится хороший ремонт, чтобы избавиться от него.
— Я тоже так думаю. — Завадский мотнул большой головой. — Вызову бригаду ремонтников, а сам перееду в общежитие. Кстати, у вас ведь в блоке вторая комната свободна?
— Да, — несколько растерянно откликнулась Мария.
Завадский сжал в пятерне пустой стакан.
— Вот и отлично. Сегодня же перееду.
И он снова взялся за бутылку. Потом сидел напряженный, не прислоняясь к спинке стула, пот выступал у него на лбу, но он этого не замечал.
Вдруг Максим Сергеевич слегка качнулся вперед, ухмыльнулся и с горечью проговорил:
— Человек в горе смешон. И выглядит еще смешнее, когда нет никакого повода для горя. Моя жена умерла, но для нее смерть была освобождением. А мое горе — это горе эгоиста. Горе ребенка, у которого отняли привычный мир и ничего не дали взамен. Послушайте, вы ведь экстрасенс? Что, если мы с вами устроим небольшой спиритический сеанс и вызовем ее сюда?
Мария отвела взгляд. Ей стало нестерпимо жалко Завадского. Поскольку тот ждал ответа, она сказала:
— Я не занимаюсь спиритизмом.
Завкафедрой снова откинулся на спинку стула.
— Жаль. Я бы хотел узнать, каково ей сейчас там.
Его лицо омрачилось, стало озадаченным, словно он пытался что-то прочесть, но свет был слишком тусклым. Когда он снова заговорил, голос прозвучал глухо и странно отдаленно, словно из подвала.
— Вы знаете… а ведь она мне изменяла.
В первую секунду Мария подумала, что ослышалась.
— Простите, я не…
— Жена изменяла мне, — повторил Завадский и медленно поднял на нее взгляд.
— Изменяла? — эхом откликнулась Мария, совершенно потерявшись.
Завадский кивнул:
— Да. С каждым встречным мужиком. Я должен был развестись с ней еще четыре года назад, когда в первый раз застукал ее в постели с другим. Но почему-то все медлил… Потом, уже заболев, она несколько раз просила меня убить ее. И я бы мог это сделать. Но не сделал.
— Вы не хотели отказываться от надежды, — тихо произнесла Варламова. — Вам не в чем себя упрекнуть.
Максим Сергеевич медленно перевел взгляд на бутылку, облизнул губы и горько выдохнул:
— Правда? Возможно, и так. Но что, если я просто мстил ей? Что, если хотел, чтобы она подольше помучилась?
Он взял бутылку и снова наполнил стакан.
Варламова окончательно растерялась. В его словах вполне могла быть доля истины. Конечно, она ни на секунду не допускала, что дело было
Мария смотрела, как Завадский пьет, и размышляла. Она была бы рада улизнуть из кабинета, но слово «улизнуть» совершенно не применимо к калеке, которая умеет только ковылять и не сможет сделать даже пяти шагов без своей проклятой трости.
Словно прочтя ее мысли, Завадский вдруг спросил:
— Трость действительно вам нужна? Или вы ходите с ней для солидности?
Предположение заставило Марию улыбнуться.
— Солидность тут ни при чем, — ответила она. — Без трости мне придется скакать на одной ноге.
— Кроме того, она дает вам возможность отбиться от нежелательных ухажеров, верно?
Лицо Марии оцепенело, а в голове пронеслась отчаянная мысль — уж не издевается ли Завадский над ней? Но нет, не похоже было, чтобы издевался. Неужели он действительно считает ее… женщиной?
— Обычно, когда поклонники надоедают, я поливаю их из пожарного шланга, — неловко сострила Мария.
Максим Сергеевич улыбнулся.
— Это смешно. — И вдруг сказал без всякого перехода: — Я думаю, жене доставляло удовольствие меня мучить. И тогда, когда она была здорова, и потом, когда уже заболела. Иногда я читал в ее взгляде торжество. Особенно в последние несколько дней, когда она разговаривала с покойниками. Думаю, в те мгновения она была счастлива. Ведь снова могла делать что-то у меня за спиной. И торжествовать от того, что я не могу принять участия в их разговоре.
По спине Марии пробежала ледяная волна.
— Ваша жена в самом деле беседовала с мертвецами?
Завадский кивнул:
— Да. В последнее время она больше принадлежала тому миру, а не этому. Если я пытался встрять в разговор, то смотрела на меня удивленно и испуганно. Как будто призрак я, а не они. Послушайте, а может быть, все так и есть? Вдруг мы с вами призраки, только сами того не замечаем? Вы читали философа Сведенборга?
— Немного.
— В какой-то книге этот чудак писал, что люди, уходя из жизни, не фиксируют момент смерти. А продолжают делать то, что делали раньше. Пьют кофе, ходят на работу, прогуливаются в парке. А потом вдруг — бац! — приходит прозрение. Но до того, как прозреть, они могут месяцами и даже годами слоняться по улицам, не догадываясь, что уже умерли. Может, и мы с вами так же, а?
