Скоро мы увидим, как приказчик справлялся со своими обязанностями.
Сверившись со списком, он выкликал ленников, число которых к этому времени заметно поубавилось, поскольку было уже далеко за полдень.
– Жан-Мари Гу, с фермы Шармон! – возглашал он.
– Мы тут, – ответил смуглый человечек, чье обветренное лицо, со шрамом от ножа, выдавало в нем чистокровного испанца.
Он вел за собой двух волов, запряженных в телегу, за которой плелась на привязи корова, а вместе с нею четыре барана.
Приказчик метнул взгляд на телегу, потом на скотину и, уткнувшись глазами в список, продолжал:
– Пять мешков пшеницы, два – ржи, три – ячменя, шестьдесят фунтов копченого сала, один окорок, пятьдесят экю наличной ходовой монетой, полуторагодовалая корова, телившаяся, четыре годовалых барана, исправных, нестриженых… Все при тебе?
– Да, мессир, все-все. А вот и полсотни экю для довеску.
Крестьянин извлек из кожаного кошелька одну за другой серебряные монеты, передал приказчику, и тот со звоном опустил их в висевшую у него на боку мошну.
– Значит, Жан-Мари Гу, говоришь, здесь все… А потребного ли веса твои мешки? Откормлены ли твои бараны?
– О, уж за это ручаюсь.
– Ну конечно, вы завсегда ручаетесь, для вашего брата это раз плюнуть. А вот мы сейчас возьмем да поглядим…
Приказчик подал знак.
Слуги мигом опорожнили телегу и перегрузили все на чашу огромных весов, предназначенных специально для замера.
Крестьянин с тревогой следил за происходящим.
Вес оказался точным. Осмотренные следом за тем бараны были признаны упитанными, а их шерсть – длинной и мягкой.
Телегу снова загрузили.
– А ферма у тебя, видать, знатная, Жан-Мари Гу, – заключил приказчик.
– Пока не жалуюсь, мессир, только все постоянной заботы требует… вот трудами праведными и сводим концы с концами.
– Под конец года наверняка что-нибудь да остается про запас, а, Жан-Мари?
– Не так чтоб уж очень много, мессир, разве что самая малость.
– А вот монсеньор другого мнения. Он увеличивает повинность на десять экю, десять мешков пшеницы, четыре меры картошки и на пару баранов.
– Но, мессир!.. – вскричал крестьянин, потрясенный до глубины души.
– Да будет, будет тебе! – не дав ему договорить, продолжал приказчик. – Дело решенное. И чтоб в следующем году все было тютелька в тютельку, не то!..
Вслед за тем он зычно прибавил:
– Жан-Мари Гу с фермы Шармон – принято!.. Следующий!
Глубоко опечаленный крестьянин хлестнул быков и покатил телегу в замок. Приказчик же, заглянув в свой список, продолжал делать свое дело:
– Пьер-Антуан Конте из Гранж-Фокона: восемь мешков овса, свинья весом три сотни, бык – восемь сотен, три сотни экю наличной ходовой монетой.
– Вот, – отвечал седовласый старик со сгорбленной спиной, которую он, как видно, не разгибал всю свою жизнь.
– При тебе все?
– Все, мессир.
– А деньги?
– Вот.
– Хорошо. Разгружаем – взвешиваем.
Вес признали удовлетворительным. Старику тоже объявили о повышении поборов. Объявление было произнесено торжественно, и телега его покатила дальше.
– Франсуа Тери с фермы Птит-Шьет, – продолжал свое приказчик. – Пятнадцать мешков пшеницы, четыре – муки, шесть – овса, три – ячменя, пять буасо[49] картошки, бык весом восемь сотен, четыре годовалых барана, исправных, нестриженых, три десятка откормленных куриц, сорок фунтов масла, четыре тысячи фунтов сена, пятьдесят экю наличной ходовой монетой…
Ответа «вот» не последовало.
Приказчик вскинул глаза – и вместо старика-ленника, как ожидал, увидел перед собой прелестную девицу, бледную и дрожащую, утиравшую раскрасневшиеся глазенки кончиком платочка из хлопка.
– Эй, – грубо вопросил он, – а ты кто такая?
– Я дочь Франсуа Тери, – пролепетала бедная девочка.
– А где твой папаша?
– Дома.
– Почему не явился сам?
– Ему невмоготу.
– Как это!.. Что такое!.. – вскричал приказчик, подтянувшись на своих коротких ножках, точно разъяренный, расхорохорившийся петух. – Он не имел права! Что ж это значит? С него причитается! И где же его оброк?
Вместо ответа девица ударилась в слезы.
– Разве можно! – не унимался человечек, топнув ногой. – Уж, часом, не потешиться ли над нами вздумали! Франсуа Тери из самых зажиточных наших ленников! Оброк… где оброк?
– Увы, мессир, пришли серые…
– Серые пришли? Ну и что?
– И вынесли все подчистую, обобрали нас до нитки. Спалили риги и фуражные склады. Угнали быков, баранов… все-все унесли!
– И папаша твой позволил им хозяйничать у себя вот так, преспокойно, и даже не посмел перечить?
– О, он защищал наше добро, мессир… даже в драку полез. И дрался, как настоящий солдат. Одного из моих братьев тяжело ранили. А отцу проткнули шпагой бедро.
– Тем хуже для него. А как насчет оброка?
– У нас ведь больше ничего не осталось, мессир, говорю же, серые все вынесли или сожгли…
– Даже полсотни экю?
– Увы, мессир, мы думали продать быков с баранами и выручить деньги…
– И твой папаша надеялся, что ему все с рук сойдет?
– Он надеялся, что монсеньор сжалится над ним. Он так и лежит в койке – из-за раны: уж больно она донимает его.
