Приказчик уже собрался удалиться, чтобы исполнить волю хозяина, как вдруг в эту самую минуту с эспланады донесся звонкий, красивый голос: звучал первый куплет песенки, которую горцы Лакюзона переняли у обитателей долины. Песенка эта родилась в Брессе, и партизаны заводили ее лишь тогда, когда хотели посмеяться над брессанцами, которых они ненавидели и презирали всей душой.
А пел голос вот что:
– Мессир приказчик, – крикнул издалека кто-то из прислуги, – а вот и Гарба из Менетрю-ан-Жу пожаловал!
– Ладно, иду.
И приказчик было собрался обратно на эспланаду.
Антид де Монтегю его остановил.
– Нет, – сказал он, – ждите здесь, а Гарба пусть приведут на передний двор замка – подати взыщите с него при мне.
Слуга побежал передать опоздавшему требование господина графа.
И вскоре песенка зазвучала совсем близко:
В эту минуту появилась груженная сеном телега, запряженная парой волов, которых погонял стрекалом наш певец.
– Э, – воскликнул тут Антид де Монтегю, – это ж не Гарба-ленник, а Гарба-ординарец!
– Сын заместо отца, монсеньор, к вашим услугам, – отвечал малый, стягивая с головы шапку и останавливая волов, – что отец, что сын – одно и то же…
– Как же это вышло?
– Все просто, монсеньор. Повстречал я отца у Со-Жирара, глядь, а у него там поломка случилась, да и сам он весь какой-то хворый, вот я его и подменил, чтоб на него не гневались за опоздание.
– Так ты что же, капитану сегодня не надобен?
– Похоже, так оно и есть, монсеньор, раз он отпустил меня до завтра.
– А сам-то он где сейчас – в Гангоновой пещере?
– Нет, монсеньор, нынче утром подался куда-то.
– Один?
– С полковником Варрозом, преподобным Маркизом и шестью десятками горцев.
– Должно быть, на вылазку?
– Кажись, так, монсеньор.
– И куда же?
– Капитан мне не докладывал.
– А когда вернется, знаешь?
– Нынче ночью, монсеньор.
Покуда владетель замка и ординарец вели меж собой этот разговор, стало совсем темно.
– Монсеньор, – сказал тут приказчик, – угодно ли вам будет, ежели мы начнем взвешивать сено и мешки?
– Только не сегодня, – ответил Антид. – Уже давно пора поднимать мосты и запирать ворота. Вот завтра все и взвесите.
– А с телегой как быть?
– Пускай отвезут ее на Водосборный двор и распрягут.
– Монсеньор, – сказал тогда Гарба, – я хотел бы попросить вас об одной милости.
– Какой?
– Дозвольте отвести моих волов в стойло и оставить там на ночь, а я прекрасно переночую и в телеге, на сене.
– Что до волов, не возражаю, а вот ты – другое дело. Ночью посторонним в замке не место, кто бы они ни были.
– Видите ли, монсеньор, завтра на рассвете мне велено быть уже в Гангоновой пещере.
– В таком случае отправляйся ночевать к своему отцу в Менетрю-ан-Жу, а завтра пусть он сам забирает свою телегу с волами.
– Хорошо, монсеньор.
– А когда увидишь капитана Лакюзона, полковника Варроза и преподобного Маркиза, передай, что мои чувства к ним неизменны – так было и будет всегда.
– Непременно передам, монсеньор.
– А теперь ступай, мой друг.
Гарба ударил валов стрекалом и повел их к дозорному пути, а сам походя запел дальше:
Телега выкатила на Водосборный двор. Наш малый распряг волов, бросил телегу посреди двора и, перед тем как отбыть восвояси, произнес довольно громко, будто обращаясь к самому себе:
– Ну вот, самое трудное позади… Удачи!
Вслед за тем он вернулся на дозорный путь, прошел через передний двор, эспланаду, подъемные мосты и всю дорогу все звонче и звонче напевал:
