Медленно развернулась… и пришла. К нему. Снова. Туда, в тёплый круг света. Обречённо, как нашкодивший щенок, которому сейчас зададут трёпку.
Но не успела я дойти, как Дорн резко подался вперёд, ухватил меня за края пояса и потянул к себе. Я едва не упала прямо на него, от неожиданности вцепилась ему в плечи. В твёрдое, каменное, горячее тело под тонким белым полотном.
А его длинные сильные пальцы — те самые, которые я обмирала как красиво обхватывали шахматные фигуры в игре — принялись распутывать мой пояс.
Несколько бесконечно длинных мгновений стояла тишина.
— Зачем вы завязали его морским узлом? — наконец, раздражённо спросил Дорн. Я не сразу сообразила, о чём он спрашивает. Все мысли куда-то разбежались.
— Это… не я. Это моя камеристка.
— Передайте ей, что это не одежда, а форменное издевательство над мужским самообладанием.
И его длинный выдох. Когда узел всё же поддаётся, и полы тонкого халата медленно соскальзывают в стороны.
— …определённо издевательство, — бормочет он, и снова замолкает.
Я бросаю взгляд вниз. И желание прибить Тилль возрастает в геометрической прогрессии.
Жаль, что я не успела рассмотреть ночную рубашку во время переодевания. Иначе ни за что бы не согласилась её надеть. Потому что вот эта вот серо-стальная кружевная тряпочка на тонких ниточках — она совершенно точно не подходит в качестве ночной рубашки. Во-первых, это не рубашка. У рубашек бывают рукава. Во-вторых, она определённо не способна согреть ночью. В-третьих…
Что там было в-третьих, я подумать уже не успеваю.
Потому что ладони моего супруга минуют полы халата, которые почти не держит распустившийся узел, и осторожно ныряют под них.
Ложатся мне на живот. Задерживаются на мгновение. Тягучим медленным движением скользят дальше, плотно охватывают талию. Ещё мгновение, замерев, остаются там. Потом поглаживают большими пальцами, и невесомая ткань совсем не чувствуется — как будто прямо по коже. Тянут меня ближе. Я и так уже стою меж его разведённых коленей, а теперь окончательно в плену.
Но он не торопится. Останавливается снова. Как будто, как и я, ждёт, что сейчас что-то случится.
Испуганно вскидываю взгляд.
Мы встречаемся глазами.
Сейчас ведь должно чего-нибудь сломаться? Почернеть? Рассыпаться в пыль?
Но ничего такого не происходит. Почему? Всё изменилось, потому что мы теперь женаты? Или это отголоски ментальной магии короля? Если бы только я знала причину разрушений. Но мне остаётся лишь плутать в бесконечных лабиринтах невысказанных вопросов без ответов.
Чуть звенящее в воздухе тугое напряжение. Бешеный стук крови в моих ушах.
— Я достаточно тебе помог, или продолжить? — хриплый шёпот мужа совсем близко.
Не отвечаю. Просто не знаю, что ответить.
Как разыгрывать холодную, равнодушную леди, когда внутри горит пожар? Его прикосновения мучительны. Потому что понимаю, что если к ним привыкну — назад дороги не будет. Они — как противоядие от яда одиночества, который медленно отравлял меня все эти годы. Прежде организм кое-как сопротивлялся этому яду. Но стоит мне пристраститься к противоядию… после того, как у меня его заберут, я точно умру.
Поэтому инстинктивно напрягаю руки, не позволяю притянуть меня ещё ближе. Отвожу глаза.
— Молчишь… Прячешься от меня. А я ведь помню. «Дорогой дневник! Может, лучше б я вовсе не знала этого чувства. Этого страха и одновременно мучительного желания прикоснуться, приблизиться хоть на шаг». Сейчас между нами меньше шага, Элис.
От неожиданности у меня слабеют ноги. Зачем он вспомнил? Как вышло вообще, что помнит… столько времени прошло. Даже я старалась не вспоминать. А Дорн… это слишком жестоко, после того, через что он заставил меня пройти. Впрочем, он всегда был жесток.
— Я уже говорила вам тогда. Это не о вас, — шепчу, отворачиваясь.
— Не умела врать тогда, не умеешь и сейчас, — отвечает муж тихо.
И я вдруг замечаю, что сижу у него на коленях. Дорн держит меня за талию левой рукой — бережно, но крепко. А правую… осторожно тянет к моему лицу, заправляет за ухо выбившуюся прядь. Но не убирает руку. А медленно ведёт раскрытой ладонью по шее. Его кожа — горячая и сухая, а это неспешное собственническое движение отзывается во всём моём теле так, что я закусываю губу, чтобы не застонать.
Дальше, и дальше, и по изгибу шеи — к левому плечу, смахивая по дороге бретельку сорочки и рукав халата, как несущественные препятствия. Сжимая плечо и задерживаясь на нём на мгновение.
Все причины, все аргументы, все возражения стремительно проваливаются куда-то — наверное, в бездну под моими ногами, потому что земля уходит у меня из-под ног. Крепче сжимаю пальцы на его плечах, и случайно вонзаю ногти. Пугаюсь на мгновение, что он рассердится, но ответом мне — лишь короткий вдох. И то, как он, будто потеряв, наконец, самообладание, тянется ко мне. Вжимается лицом в волосы под моим правым ухом, глубоко вдыхает запах волос.
Я окончательно запуталась. Я ничего больше не понимаю.
