Бак сел в кресло. На его лице читалось плохо скрытое недоумение. Воцарилось зловещее молчание. Атмосфера в зале накалена до предела, вот-вот грянет буря. Бак вдруг вскочил, и весь зал ахнул. Его взгляд вспыхнул решимостью взять верх над этими высокомерными женщинами и вырвать у них тайну.
– Можете ли вы сказать, какое чувство побудило вас отослать от себя вашу служанку? — спросил он госпожу Марселанж.
Отвечала не госпожа Марселанж; графиня ла Рош-Негли поняла, какая опасность угрожает им в эту минуту; она знает человека, затеявшего с ними поединок. Она почувствовала, что настал тот час, когда кто-то восторжествует — она или ее противники, и сказала сама себе: «Я восторжествую!» При словах адвоката она обернулась, смерила его надменным взглядом и, презрительно подперев голову рукой, ответила:
– Разве по чувству отсылают своих слуг?
После этого ответа по залу пронесся ропот. Председатель прервал затянувшееся молчание, спросив взволнованным голосом:
Графиня встала, бросила на адвоката взгляд, полный невыразимого презрения, и воскликнула:
– Милостивый государь, на такие вопросы не отвечают!
Она удалилась, не поклонившись членам суда и преследуя Бака тем странным взглядом, от которого присутствующие невольно содрогнулись. Прокурор Мулен встал, чтобы прочесть обвинительную речь, и тут случилось нечто неслыханное. Потрясенный показаниями этих двух женщин, кровавыми тайнами, сочащимися из каждого их слова, и самим процессом, где причудливо переплелись и убийство, и грабеж, и прелюбодеяние, побледневший прокурор едва успел произнести несколько слов, как голос его изменился, лицо помертвело, из горла раздался хрип. Он схватился рукой за поручень, затем опустился на свое место и лишился чувств.
Сначала подумали, что он умер от удара, и в зале поднялся невообразимый шум. Однако Мулен скоро пришел в себя, и председатель объявил, что ввиду неспособности прокурора произнести речь заседание переносится на завтра. На другой день он смог прочесть свою обвинительную речь, и мы приведем из нее несколько отрывков. Обрисовав в общих чертах причины, объединившие графинь де Шамбла и Жака Бессона в ненависти к Марселанжу, напомнив слова Бессона: «Я пас свиней в Шамбла и скоро буду там хозяином», обвинитель продолжал:
«Вынужденный уехать из Шамбла, господин Марселанж отдал его в аренду. Вообразите, какое раздражение и ярость вызвало это известие. Договор должен быть подписан второго сентября, счет идет буквально на минуты. Спешите все, кому выгодно убийство Марселанжа! Завтра будет уже поздно! Ночь выдалась темная, небо затянуто тучами, дует сильный ветер — час настал! Вы выздоравливаете после опасной болезни, ваше состояние отведет от вас всякое подозрение — так торопитесь же! Поборите свою слабость, соберите свою волю в кулак — и в путь, потому что завтра второе сентября и вы опоздаете. Убийца, торопись!»
Потом, прямо обвиняя графинь де Шамбла, он добавляет:
«После совершения преступления дамы произносят только несколько холодных фраз: „Это невозможно. Я не понимаю, как это могло случиться“ — вот и все. Я обращаюсь к вашей совести, мадам. Как вы восприняли подобное известие? Самый бесчувственный человек — ограничился бы он такими холодными словами? Оставил бы своего посланца на кухне? Не поспешил бы он к нему, чтобы расспросить и узнать подробности? Мы обвиняем только одного человека, господа присяжные, но прошу вас задуматься, что мы касаемся здесь нравственной стороны процесса…
