В.: Вы не слышали об этом?
О.: Нет.
В.: Хотите, я вам покажу?
О.: Как вам угодно.
Свидетельница, взглянув на письмо, сказала:
– Я не знаю этого письма.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Не находите ли вы в почерке этого письма сходства с вашим почерком?
О.: Нет.
В.: Не замечаете ли вы, что первая буква написана точно так же, как пишете ее вы?
В.: Нет.
Господин Бак: Вот при деле письмо госпожи Марселанж мэру Берже; вы узнаете его?
О.: Узнаю.
В.: Не посылали ли вы Бессону в тюрьму еду и вещи?
О.: Я посылала ему каждый день обед и один раз отослала тюфяк.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Однако вы тогда знали, что его обвиняли в убийстве вашего мужа?
О.: Я никогда не могла поверить, что он виновен. Я видела его у себя в доме в восемь часов вечера, когда он ужинал и шел спать.
В.: Вы его видели, когда он шел спать?
О.: Нет, я вышла провести вечер у вдовствующей графини ла Рош-Негли, моей тетки.
В.: В котором часу вы вернулись?
О.: В девять часов.
В.: Не приходил ли к вам Арзак просить прощения за какой-то проступок?
О.: Тогда я в первый раз видела этого человека. Я послала его к Жирону, стряпчему из Пюи.
В.: Не приказали ли вы накормить его и напоить?
О.: Господин Берже был также внимателен к моим слугам, поэтому я и велела накормить и напоить Арзака.
В.: Не запрещали ли вы ему объявлять в суде, что он знал?
О.: Ни слова не говорила ему об этом.
БАК: Господин Марселанж не старался примириться с женой после того, как разошелся с ней?
До сих пор, за исключением надменного нетерпения, Теодора де Марселанж держала себя прекрасно. При вопросе Бака она в первый раз повернула голову к публике, самоуверенно окинула глазами зал и ответила:
– Нет, никогда!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: После возвращения с вашей матушкой в Шамбла не прогуливались ли вы в лесу?
О.: Прогуливалась.
В.: Не гуляли ли вы под руку с Жаком Бессоном?
СВИДЕТЕЛЬНИЦА (с пренебрежением): Нет-нет! Если бы устала, я взяла бы под руку мою горничную.
ПРОКУРОР: Вы сказали, что видели, как Бессон первого сентября в восемь часов вечера ел суп, прошу вас это повторить.
СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Я видела, как Бессон ел суп на кухне около восьми часов вечера первого сентября. Я проходила в эту минуту по коридору, я шла из своей комнаты к моей матери, которая была у одной из наших знакомых.
ПРОКУРОР: Я прошу, чтобы это показание было записано в точности.
БАК: Я присоединяюсь к господину прокурору.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Это будет записано.
В.: Вам известно, что в Пюи к вашему мужу была подослана женщина дурного поведения, пока вы хлопотали о разводе?
О.: Ничего не знаю об этом.
В.: Вы хлопотали, собственно, не о разводе, а о разделе имущества. Какие причины руководили вами?
О.: Мой муж портил имение и отказывал мне в самом необходимом.
В.: Не называли ли вашего мужа лавочником?
О.: Я не говорила ничего подобного. Я только узнала, что его фамилия не Марселанж, а что он называется только Виларден, но это было до нашего брака и не помешало ему жениться на мне.
ПРОКУРОР: Не получили ли вы письмо из Мулена от господина Марселанжа, в котором он говорил, что если с его братом что-то случится, то это будет на вашей совести?
СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Я получила только одно письмо от этого господина, в котором он благодарил меня за безделицу, которую я послала ему.
БАК: Господин председатель, не угодно ли вам спросить госпожу Марселанж, не сказала ли она, осматривая свое поместье в Шамбла после смерти мужа: «Ах, мой замок! Мой замок! Как испортили мой бедный замок! Почему этот свинья Марселанж не умер раньше?»
СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Я никогда не употребляю подобных выражений!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Следовательно, вы не говорили «почему он не умер раньше»?
О.: Не говорила.
БАК: Известно ли вам, что за несколько месяцев до смерти вашего мужа его терзали зловещие предчувствия?
О.: Я не жила с ним и не могла этого знать.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Угодно ли задать свидетельнице какие-нибудь другие вопросы? (Молчание.) Можете занять свое место.
Один из ПРИСЯЖНЫХ: Мне хотелось бы знать, не дали ли господину Марселанжу неудобную комнату в то время, когда он был в Пюи?
О.: Ему дали единственную свободную комнату.
Теодора де Марселанж села возле своей матери. Ни в той ни в другой нельзя было заметить ни малейших признаков волнения. Последняя ирония судьбы, так часто унижавшей графиню ла Рош-Негли перед ее соперницей, состояла в том, что ей выпало сидеть напротив госпожи Тарад. Но графиня решила до конца сохранять бесстрастное лицо и презрительную улыбку.
