Мы сошлись на том, что тогда я, присев на корточки, любовалась бруснично-алыми колокольчиками. Потом ты подошел ко мне сзади и сначала прикоснулся к моим волосам, а потом сел на землю и тоже потрогал цветы наперстянки. Я не помню,
Со своей позиции материализма — в противовес моей укрепляющейся ориентации на потустороннее — ты лихорадочно выдвинул забавную теорию. Значит, так: мы согласны с тем, что Брусничница идентична той женщине, которую мы видели в Хемседальских горах. Ты сказал: «Попробуй взглянуть на это так: одно и то же дерево можно назвать вяз, или ильм, или карагач, но это одно семейство. Или воспринимай эту историю как детективный роман!» Я с интересом слушала, что ты скажешь дальше. Ты сказал: «Возможно, две встреченные нами женщины — однояйцевые близнецы…»
И точно так же возможно, что Иисус ходил по водам Назаретского озера, потому что оно замерзло.
Когда мы проходили мимо этого места, возвращаясь в гостиницу, мы быстрым шагом шли рука об руку, но были едины в том, что нельзя впадать в панику. И тем не менее оба были испуганы. У тебя хватило духа не бежать, но за это пришлось платить мне: ты с такой силой сжимал мои пальцы, что они болели еще несколько дней. Помню кальвадос, который мы пили за обедом, Мы нуждались в нем, выпили целую бутылку и попросили еще. Помню также, что с трудом держала бокал в руке, так она болела.
Я помню ту ночь, Стейн! Теперь уже я пыталась соблазнить тебя и делала это весьма откровенно. Я чувствовала, что это последний наш шанс; если я не соблазню тебя сейчас, нам с тобой никогда больше не найти путь друг к другу. По всем правилам искусства я попыталась завлечь тебя; если б это было несколько часов тому назад, я, возможно, вскружила бы тебе голову и подчинила власти желания. Но ты был неподвижен, ты был равнодушен, ведь ты, как и я, думал о будущем, и к тому же ты заметно опьянел. После обеда и кальвадоса мы захватили с собой в номер бутылку белого вина, но я к ней не прикоснулась. Помнишь, чем все кончилось? Ты завалился спать головой в изножье кровати, так что мои ноги оказались рядом с твоей головой. Один раз я попыталась осторожно погладить тебя ногой по щеке, но ты оттолкнул ее — не жестко и не враждебно, но решительно. Ни один из нас в первые часы не спал. Мы бодрствовали и знали, что другой бодрствует тоже, но притворялись оба, будто бы спим. И наконец заснули. Во всяком случае ты заснул — слишком был пьян для того, чтобы долго противиться сну.
Я горько раскаивалась в том, что не отдалась тебе наверху, в ольшанике, до того, как мы встретили Брусничницу. Я знала: теперь мы наверняка расстанемся, и мне тебя уже не хватало.
Тоска одного человека по другому, который лежит с ним в одной постели, может быть порой гораздо сильнее, чем тоска тех, кто пребывает на разных континентах.
Сказка кончилась. Мы дружески беседовали, выплывая из фьорда, пили кофе и ели вестланнскую лефсе — лепешку из муки и картофеля. С лыжами и дорожными рюкзаками сошли с парома в Хелле. Наша машина стояла точь-в-точь так, как мы ее оставили, и она словно тосковала о нас. «Бедные фары, бедное крыло», — подумала я. Кажется, даже сказала вслух. У тебя тоже бывают реплики в духе черного юмора. For å matche[91]. Мы тронулись в путь.
Что нам хотелось найти там, в горах? Чего мы не заметили, когда уезжали оттуда в последний раз? Следы крови? Или кожу? Волосы?
Мы говорили, конечно, не только об этом. Делая скидку на обстоятельства, поездка домой была довольно приятной. Возможно потому, что пришла весна… Или потому, что мы понимали: это наше последнее путешествие вдвоем. Мы стали относиться друг к другу с какой-то подчеркнутой нежностью. Игра страстей отныне была исключена. Зато мы были взаимно любезны, вежливы и предупредительны.
