Одного из любимейших вопросов русской интеллигенции - 'Что делать?', у меня не было. 'Коль война, так по-военному!'. Пока буду 'прорываться', представится возможность рассказать или скорее написать руководству страны о дальнейших событиях не только войны, но и двадцатого - двадцать первого веков. Будет возможнлсть - напишу и расскажу. А там как Бог даст.
И интересно, куда Лешка попал. Может в свое средневековье провалился? Чтоб его! Но ругал я его только для порядка. Меня, как это ни пафосно звучит, отец воспитал в духе того, что мужчина, прежде всего воин и защитник. Государство, прямой преемник Союза, научило 'за какой конец винтовки' держаться. Пусть Родина называется Россия, а не СССР, для меня разницы нет. То, что я вышел в запас, тоже никакой роли не играет, офицеров бывших не бывает, ...
Выспренние мысли на этом месте сбились: 'Только сейчас офицеров нет, есть командиры, нет рядовых, есть красноармейцы, не ляпнуть бы чего лишнего по привычке'.
Правда, до того, чтобы 'ляпнуть', еще дойти надо. Особых планов строить не буду. Судьба бойца пехоты в начале войны не очень завидная. И это даже при устоявшемся фронте! Убит, ранен, контужен. Если первое, неплохо быть похороненным по человечески, если второе-третье, то или спишут вчистую после госпиталя, или в запасной полк, а оттуда в маршевую роту. И опять та же лотерея: убит, ранен, контужен. Не дай бог в плен попасть!
Кстати о Боге. Дед почти не рассказывал о войне, отделывался фразой, что война это грязная, тяжелая и очень, очень страшная работа. Каждый день без выходных и праздников. И еще запомнилось: 'На передовой атеистов нет. Будь ты хоть каким коммунистом, а Бога под обстрелом все равно вспомнишь. И ничего плохого в этом нет, так человек устроен, надеется на Бога, ибо страшно'.
Креста я не носил, а вот в церковь иногда захаживал. В две тысячи седьмом никто не сказал бы и слова против высказывания 'Бога - чти, царя - слушай', которое прилепилось мне от деда, а у него было от его отца, моего прадеда.
Размышляя, я шагал по лесу уже второй час после остановки рядом с расстрелянными красноармейцами. Периодически останавливался и прислушивался. Только птичий щебет и шум листвы в кронах деревьев. Роса сошла, идти было почти приятно, очень с отвычки тянуло плечи. Может бросить каску? Все равно она только лишние полтора кило. Нет, донесу до своих, как красноармеец заботящийся о сохранении вверенного имущества.
* * *
Лес с правой стороны дороги стал уже совершенно нормальным, без худосочных деревьев, которым корнями не за что было зацепиться. Без чавканья сырой почвы под подошвами, если отдалиться от дороги. Появились вполне нормальные сосны, ели, березы и осины.
Подул ветер, зашумела листва, вспомнились походы с дедом за грибами, и я не сразу услышал разговор на немецком языке.
Отдельные слова, среди которых постоянно фигурировала задница, или по-просторечному "жопа".
Надо сказать, что отец, владевший немецким в совершенстве, то есть ни у кого из немцев, с которыми он говорил, даже не возникало вопросов о национальности собеседника - немец!
Батя и научил меня всяким идиомам. Естественно втайне от матери. Был от него специальный курс немецкого солдатского жаргона, с пояснениями. А вот там словечко 'жопа' весьма распространено. Причем часто с данным словом фигурировали действия которые производила данная часть тела. Как написано у Гашека то, что рифмуется со словом жрать, и то о чем упоминается при рассказах о Ходже-Насреддине - пускать ветры. Причем эти слова, заменяют наши посконные, кондовые, домотканые, ... ну читатель поймет.
Мата как такового в немецком языке нет, все строится на идиомах. Но вот их богатство, обыгрывающих место где спина теряет свое благородное название и то что оно, это место делает, кто где живет и кто чему обязан с разбавлением зоологических терминов и есть немецкий мат.
Вот я и различил среди шума листвы, место куда запропастились ремонтники, место, где хотел бы видеть говорящий командира роты, который оставил автора высказываний с такими засранцами, как Фриц Штольпе.
Я потихохоньку, скинув ранец-рюкзак, подполз к месту действия. Ползти пришлось почти пятьдесят метров, прежде чем на расстоянии в те же пятьдесят метров я выслушал продолжение.
Информация, полученная на расстоянии, посредством громких воплей и самого примитивного ора, состояла в том, что унтер (или другой начальник), оставшийся ночевать вместе с двумя придурками и неисправным бронетранспортером, совсем не собирался быть покойником вследствие того, что стрелок Штольпе, вместо того, чтобы бдить и смотреть на лес, где могут оставаться русские дикари, курит и сплевывает через борт бронетранспортера.
Унтер, не знаю как его по фамилии орал так, что у меня сложилось впечатление, будь воля этого самого стрелка Штольпе, он с удовольствием прострочил бы из пулемета своего начальника. Слышно все было исключительно, тем более, что ветер стих и ничто мне не мешало обновить свой запас идиом. А запас у унтера был богат!
