– Скажем, не всякая красавица захотела бы быть с ним, – в её словах много скрытых смыслов, часть из которых я понимаю. – Ты, наверное, очень смелая девочка. Либо у тебя не было выбора.
– Какое тонкое замечание, – с губ срывается лёгкий смешок. Маша действительно очень проницательная, никуда не спрятаться.
– Кирюша – тяжёлый мальчик, – Маша грузно садится на стул, разравнивает складки на тряпочке, смотрит в окно.
– Мужчина он ещё более тяжёлый, – пожимаю плечами и выключаю воду.
Кирилл – слишком сложный, а ещё его фамилия, память об отце и кровавый след, который Олег Раевский оставил за собой в наследство сыновьям, – всё это не для каждой. Я ведь сама никогда бы по доброй воле не связалась с ним, но уж как вышло, теперь поздно.
Обо всём этом молчу. Эта информация и подробности нашего брака не для чужих ушей.
– Я Кирилла с рождения знаю. Когда-то он был мягким мальчиком, – в голосе проскальзывает нежность. – Сейчас в это очень трудно поверить, но Кирилл не всегда был таким жёстким.
– Я верю, – вспоминаю следы на его спине и рассказы про его отца и его методы воспитания.
– Он добр к тебе?
Не знаю, почему эту, в сущности, чужую женщину вообще волнуют такие моменты, но я киваю. Да, ко мне Кирилл добр, хоть в большинстве своём закрыт в своей раковине, закован в броню, через которую пробиваются только плотское желание, страсть и забота. Но, как мне кажется, для Кирилла уже этого – много.
– У меня был сын, – говорит вдруг Маша, и взгляд её направлен внутрь себя. – Хороший был мальчик, мой Славик.
Был? Неужели?..
– Ему было всего девятнадцать, когда он решил, что очень крутой, способный свернуть горы. Он… связался с плохой компанией.
Обычно с этого начинаются самые болезненные истории. Я задерживаю дыхание, слушаю.
– Они закладки какие-то искали, наркотики, – поясняет Маша. – Мой Славик был наивным дурачком, его подсадили на эту гадость. Я боролась, почти всё продала, чтобы его из этого дурмана вытащить: квартиру, машину мужа, дачу. Всё, но… не помогало. Ничегошеньки не помогало, – Маша тяжело вздыхает, украдкой вытирает слёзы. – Кирилл узнал о моём горе, он пытался помочь. Так много сделал, – во взгляде туманная поволока, а в уголках глаз слёзы. – Я никогда не забуду, что Кирилл пытался, но, наверное, было слишком поздно…
Маша всхлипывает, как-то очень по-детски, барабанит пальцами по столу. Мне хочется её обнять, но и прикоснуться к человеку, нырнувшему в своё горе, страшно.
– Кирилл мне, как сын. Я очень его люблю.
Молчу. Кажется, скажу хоть слово, разрыдаюсь. Так жалко ту женщину, которая изо всех сил боролась за своего ребёнка, зная, что надежды почти нет.
– Кирилл – хороший, – говорю, а Маша улыбается.
В конце концов, протираю насухо посуду, убираю тарелки в шкаф, а сердце в груди больно колет. Ехать или нет?
В итоге решаю, что позвоню Сергею Ивановичу, не буду ехать. Сошлюсь на недомогание – на что угодно, придумаю байку, – но настою на заочной беседе. Зачем нам видеться? Я и по телефону могу выслушать, в конце концов, не тайны Пентагона будем обсуждать.
Доктор снимает трубку далеко не с первого раза. Он немного раздражён, и мне странно слышать его таким – взвинченным и нервным. Но его работа – тяжёлая, потому имеет право. Просто удивительно немного.
– Вы уже подъехали? – едва ли не рявкает в трубку, чем окончательно выбивает меня из колеи.
– Эм… нет, у меня тут очень срочные дела организовались, – присаживаюсь на низкий парапет, вытягиваю к солнцу ноги и прислоняюсь спиной к прохладному кирпичу стены дома. – Мы могли бы обсудить детали по телефону? Сейчас?
– Тина Романовна, разве вы не понимаете, что от вас зависит лечение Романа Егоровича? – давит Сергей Иванович, и мне его тон нравится всё меньше.
– Оно в первую очередь зависит от врачей той клиники, которая дала вам ответ, – меня порядком удивляет такое наше общение. – И я не понимаю, почему вы тратите время на лишние разговоры.
Сергей Иванович молчит, будто специально тянет время, а в трубке только его тяжёлое дыхание.
– Сергей Иванович, в чём проблема?
– Это не телефонный разговор, – упирается. – Если вам безразлично здоровье Романа Егоровича, тогда не будем тратить время друг друга.
Вообще обалдел? В смысле мне безразлично?
– Я всего лишь хочу, чтобы вы сейчас, без лишней философии, сообщили мне всё, что написано в ответе. Если не можете прочесть, перешлите мне на электронную почту, я переводчик, сама прочитаю, – раздражаюсь, а в трубке что-то щёлкает, словно какой-то прибор параллельно работает.
Какой странный звук…
Странный и знакомый. Но где я слышала его уже? Где, блин?
Ответ загорается лампочкой в голове.
Мать честная! Это же прослушка!
Я прерываю звонок резко, не прощаясь. Будто ядовитую змею, которая вот-вот укусит, отбрасываю в сторону телефон, опасливо озираюсь по сторонам, словно в каждом углу может прятаться по врагу. Но никого нет, только нега тишина летнего двора и шелест листвы.
Кирилл сказал, что здесь мне ничего не угрожает, вот только кому-то нужно меня достать. Сделать всё, чтобы попалась, оказалась в хищных лапах и не смогла уже оттуда выбраться.
