– Я не могу, – развожу руками, не отрываясь от окна.
– Ты обязана, – в голосе Маши появляется твёрдость и сталь. – Весь день тут сидишь, бледная и голодная, вечер скоро. Надо подкрепиться!
Шевелю ногами, но от сидения в одной позе тело ноет, а стопы млеют, посылая по всему телу отряд неприятных мурашек.
– В кухне тоже есть окно, из него видно улицу. Если кто-то приедет, мы услышим.
Мне кажется, Маша решила про себя, что я немного блаженная. Дурочка, то есть, и моя буйная фантазия приносит кучу проблем. И я её понимаю. Но я слышала щелчки! Я уверена, что мне не показалось!
Морщась, спрыгиваю на пол. Ойкаю, подворачиваю ногу и хватаюсь за край подоконника, чтобы не упасть. Внизу, на первом этаже, тихонько гудит телевизор. Хромая, спускаюсь по лестнице, и странные травяные ароматы щекочут ноздри.
– Садись, я заварила травы, очень успокаивает, – улыбается Маша, а за её спиной тихо работает телевизор, на экране бодро пляшут незнакомые девушки, и мелькание их ярких нарядов вводит в подобие транса.
Травяные чаи я терпеть не могу, но сейчас почти не чувствую вкуса, будто кипяток пью и не могу напиться. Танцы заканчиваются, начинаются новости, а Маша порхает по чужой кухне, переставляет с места на место баночки и скляночки, моет плиту, протирает насухо. Она нервничает, хоть изо всех сил старается не показывать, закрывается в себе, надевает непроницаемую маску хлопотливой хозяйки.
Нет-нет, да и посмотрит в окно, а я маленькими глотками пью чай, глядя рассеянным взглядом в экран. Там, в новостях, у кого-то случился потоп, губернатор выдал медали матерям-героиням, а любимый город может спать спокойно, потому что у продажной полиции наконец-то новое начальство. Радость-то какая.
Маша вскрикивает, а я смотрю на неё растерянно. В смысле “в тяжёлом состоянии”? Это как? Что вообще происходит?!
– Нет-нет… не может быть, это неправда, – губы шевелятся, а слова в горле застревают. Кашляю, пытаюсь выпихнуть их наружу, вытолкать из себя.
Не хочу, но представляю Кирилла на больничной койке, обмотанного покрасневшими от крови бинтами. Будто слышу его слабое дыхание, вижу трубки и капельницы, опутавшие его тело, и дурно становится. Больно! Нет, Кирилл, ты не имеешь права! Только не ты! Я не могу остаться совсем одна, я не хочу, чтобы ты пострадал. Не смей, слышишь?! Раевский, держись! Ты же сильный, тебе море по колено. Не вздумай!
– Постой! Слушай! – Маша хватает меня за руку, прикладывает руку к моим губам, заставляет смотреть в экран.
Там всё та же бодрая красивая ведущая рассказывает о сенсационном материале, попавшем в объектив их камер, об эксклюзиве, который им не терпится обнародовать.
Я впиваюсь взглядом в экран, вслушиваюсь в каждое слово, а сердце замирает, больно бьётся о рёбра. Рука Маши перемещается на моё плечо, крепко сжимает, причиняет дискомфорт, но здорово удерживает в границах реальности.
Меня снова трясёт и дико холодно. Я так крепко обхватываю руками чашку, что рискую раскрошить фаянс в пыль. Маша мечется по кухне, бормочет себе что-то под нос, а я влипаю взглядом в окно и замечаю тёмную машину, медленно едущую по улице.
– Маша! – рукой взмахиваю в сторону окна, а сама подальше от него отпрыгиваю.
Несусь вверх по лестнице, к моему наблюдательному пункту, а Маша топает следом, звоня кому-то.
– Да, Глебушка, да-да. Ты не ослышался! В мой дом кто-то влез! Да, ждём. Поскорее, Глебушка…
Маша входит в комнату, запирает за собой дверь, подходит ближе и становится справа, плечом к плечу. Прячась за занавеской, вижу трёх мужчин, которые, воровато озираясь, выходят из машины. В сгущающихся сумерках их силуэты расплываются, – неужели так много времени прошло? – но я всё равно понимаю, что это враги. Свои так прятаться не будут и стремиться слиться с ландшафтом.
– Сейчас полиция приедет, – Маша гладит меня по спине. – Возьмут гавриков, не бойся.
– Кирилл…
– А вот дальше поедем к Кириллу. Найдём его, чего бы это ни стоило. Всё будет хорошо.
– Думаете?
– Уверена. А сейчас ждём.
