Когда его только «сослали» в мирную жизнь, Оулле настоятельно рекомендовали, если не завязать со спортом, то во всяком случае сильно ограничить режим тренировок. В его конкретном случае польза здоровью была эфемерна на фоне угрозы психике от сочетания высоких физических нагрузок и сильных ассоциативных переживаний.
Разумеется, сам Оулле считал совершенно иначе. Для него тренажёрный зал, что в военном городке, что в подвале торгового центра, был неотъемлемой частью именно мирной жизни. Возможность испытать себя и свой организм. Хотя врачи видели в этом совершенно иную взаимосвязь.
Всё же Оулле, как человек, привыкший подчиняться воле вышестоящих, уступил в этом вопросе. Пускай и не совсем по своей воле, а скорее под давлением внешних обстоятельств. Ему не нравилось посещать тренажёрные залы в Таллине, хотя он перепробовал добрую их половину. Нет, его никто не трогал и не мешал. Во всех смыслах. Это Оулле не нравились другие люди в тренажёрных залах. Неаккуратные, неорганизованные, ленивые, притащенные сюда силком и просто раздражающие… Причём не нравились они ему настолько сильно, что порой он едва сдерживался от распирающей его неприязни и желания высказать всё, что он думал по поводу очередного туловища, занявшего нужный тренажёр.
Однако кое в чём Оулле остался верен себе. Бегать он любил ещё до армии, не изменил привычке на службе — там она оказалась жизненно важной, и сумел сохранить её, вернувшись домой. Тут он тоже сталкивался с людьми: глупыми, нерасторопными, самоуверенными и суицидально бросавшимися под ноги. Порой всё это происходило одновременно, но куда чаще было привязано к времени суток.
Если бегать по утрам, под ноги бросались собаки и их спящие на ходу владельцы. Днём — праздно гуляющие бабушки-дедушки в прочной сцепке шириной на всю дорогу, свято уверенные, что никто никогда не будет передвигаться быстрее них. Вечером вновь появлялись собачники, вроде уже не спящие, но следящие за своими питомцами не сильно внимательнее прежнего. Ночью же в парках собирался такой паноптикум странных персонажей, что описывать или классифицировать их не имело никакого смысла ввиду абсолютного разнообразия.
Бег помогал Оулле отвлечься, переключиться и подумать о важном. Например, о том, что его поведение в отношении Тукана отдавало по-детски нелепой обидой, точно недостойной взрослого человека. С другой стороны, Оулле попросту не понимал, а как взрослый человек с достоинством должен реагировать в таком случае. Поговорить, как предлагал доктор? Так ему не хотелось общаться с этим человеком. Не говоря уже про обсуждение всякой ерунды вроде морально-этического аспекта военной службы.
Погода в то утро стояла откровенно не «бегательная»: холод, дождь, туман, сырость и прочая климатическая мерзость. Но Оулле всё равно, назло всему миру, который, впрочем, не был в курсе, упрямо побежал. Он не привык к смене времён года и упорно делал вид, что тотальное похолодание вокруг — всего лишь временная, мелкая неприятность.
В то утро ему и в голову не пришло пропустить день. Просто к спортивной одежде добавился очень старый свитер. Труднее бежать от этого не стало. Слегка же повышенное количество косых, полных непонимания взглядов Оулле вообще не волновало.
Взволновало его в то утро, да ещё как, совершенно иное. Пробегая участок на стыке сразу трёх улиц, он по привычке посмотрел на билборд на другой стороне улицы. Всё это время, с самого первого забега и вплоть до сегодняшнего, там красовалась реклама пива. Немного абсурдная, глупая, несомненно вредная, но по-своему забавная. Она изображала трёх отчаянно, видимо, от безысходности дравшихся за кружку того самого пива бобров. Сбоку на них взирал лось немного, но лишь чуть-чуть осуждающе. Видимо, пиво ему не нравилось, а вот наблюдать — ещё как.
Так или иначе, сегодня рекламы уже не было. На её месте красовалась большая надпись красными буквами на серо-белом фоне: «Не давай им второй шанс!». Чуть ниже имелась другая надпись меньших размеров: «Они тебе не друзья!».
Увидев, прочитав и осознав всё это, Оулле аж встал на месте и потряс головой. Ни одна из надписей, конечно же, никуда не пропала. И даже смысла не утратила. Ему пришлось простоять там минут пять, вглядываясь в билборд, прежде чем он догадался, что происходило.
Каким-то невероятным образом социальная реклама, наклеенная, очевидно, этой ночью, успела к утру либо выцвести, либо изначально была с браком. И конечно же, она не предназначалась одну конкретному Оулле и его переживаниям. Ведь на билборде на самом деле было три фразы. Помимо двух, легкозаметных, имелась также третья, самая большая, практически белыми буквами, расположенная на белом фоне, и конечно же, с ним сливающаяся. Надпись эта состояла всего из одного слова: «Наркотики».
Не выдержав абсурдности происходящего, своей реакции и просто потому, что ему так захотелось, Оулле вдруг расхохотался в полный голос.
— Снежок, однако, — стоя по пояс в сугробе и растерянно оглядываясь, оценил Тукан. — И куда делся туман? Ещё минут пять, и я начну по нему скучать.
