Границы лунной дорожки утопали в невесть откуда взявшемся белесом тумане. Но я не боялся сбиться с пути — в спину меня толкали знакомые мягкие «лапки», словно ветер надувал паруса корабля, разгоняя его прямо на рифы, населенные кровожадными сиренами. С каждым шагом я шел все быстрее, потом — бежал. Таинственный дом-ателье притягивал меня как магнит.
Я оглянулся — и увидел, как из тумана то тут, то там показываются силуэты каких-то призрачных фигур. Призраки! Призраки когда-то живших людей, их тени. В это лунную ночь, когда ночное светило полностью показало свой мертвенный скорбный лик, тени умерших можно было увидеть невооруженным глазом в ночном безжизненном безмолвии.
Мужчины и женщины — в античных тогах и туниках, в париках и кружевных жабо XVIII века, в набедренных повязках, изящных камзолах и сюртуках — все они молча стояли в пелене тумана, не в силах пересечь границу лунной дороги. Они смотрели на меня мертвыми глазами, как рыбы раскрывали рты, силясь что-то мне сказать, но я их не слышал. Но в сущности, мне и не нужно было их слышать. Все они хотели одного — чтобы я убил Чудовище.
Я словно Геракл спускался в подземный Аид, словно Тесей — в Лабиринт Минотавра, чтобы исполнить свою миссию — уничтожить мировое Зло. Но при этом я ощущал себя не Героем, подобным им, а Жертвой. Я — Орфей, что бессмысленно гонится за призраком Эвридики, неодолимо следуя навстречу свое страшной и бесславной кончине. Я — паук, что, предвидя и каждой порой своей кожи ощущая свою погибель, навязчиво ищет сети той, которая растерзает его без капли жалости и сострадания.
Эти мысли-ассоциации роились в моей голове как навязчивые мухи, но я упрямо шел вперед, вперед по лунной дороге, по «стезе мертвецов».
Наконец, я увидел трехэтажное здание с вывеской «Салон-ателье «Очарование». Рекламный щит гласил: «Только здесь сбываются все Ваши мечты». Кокетливая, модно одетая девушка на плакате вдруг лукаво подмигнула мне. Мертво стоявшие до сих пор манекены поманили меня своими пластмассовыми пальцами. Я был на месте.
Я посмотрел наверх и увидел, что где-то на третьем этаже, в темном окне то и дело вспыхивали какие-то серебристые огоньки.
Двери сами распахнулись, и я переступил черту.
В ателье не было света, но он был и не нужен — луна превосходно освещала его благодаря множеству больших окон, ни одно из которых не было занавешено шторами. Казалось, все внутри дома утопало в какой-то серебристой дымке.
«Ловчая сеть. Я внутри самой настоящей ловчей сети. Я хожу по ней, но не прилипаю, ибо я не насекомое, я — паук, спешащий на брачный пир по тенетам, заботливо сотканным паучихой-невестой. И бег его уже ничто не остановит».
Я знал, что это не мои мысли, но я не мог их не думать, как включенный и настроенный на одну волну радиоприемник не способен не принимать радиопередачи.
«Она там. Она ткет. Ткачиха. Мой ли погребальный саван или брачные одежды? Все равно. Это таинство. И к этому таинству допущен только я».
Я начал подниматься по лестнице. На втором этаже до меня стали доноситься тихие, но четко различимые звуки. Словно крутится веретено, словно стучит швейная машинка. Но не просто тихо, но — запредельно, словно звук откуда-то издалека, из-за ширмы из плотного материала, который задерживает и ослабляет силу звука.
«Это тень звука. Тень машинки. Тень веретена».
Я пошел на звук — он раздавался на третьем этаже, что под самой крышей, из комнат-мансард.
Я зашел в одну из них, но никого не обнаружил. Звук шел из другой, смежной комнаты.
Я встал в нерешительности, преодолевая силой воли навязчивые толчки воздушных «лапок» в область лопаток. Я знал, что там — сокровенное логово Паука, его святая святых, алтарь его проклятого всеми небесными богами, какие только существуют в мире, храма.
Я вслушивался в мерный стук иглы, в плавный скрип хорошо промазанного колеса веретена. И только сейчас стал различать, что это не механический шум, не технический звук работающих механизмов. Это удивительная, поразительно прекрасная и ритмичная мелодия. Танцевальная мелодия.
Не в силах больше сопротивляться давлению в спину, я сделал один шаг, другой, и встал в проеме, на границе запретной черты — горизонтального луча лунного света, который есть не что иное, как сигнальная нить. Стоит мне задеть её — и паук будет знать о том, что я здесь, и инстинктивно бросится на добычу.
Я вспомнил Гомера. Вспомнил удивительный поступок Одиссея. Проплывая мимо рифов с сиренами, он велел своей команде заткнуть уши расплавленным воском, чтобы те, не услышав пения сирен, не бросились в море и не погибли там. Но, одержимый любопытством, хитроумный Одиссей повелел привязать себя к мачте, чтобы услышать сладкое пение сирен и при этом остаться в живых.
Я был новым Одиссеем — я стоял у запретной черты и слушал божественную музыку, оставаясь живым. ПОКА — живым.
Движимый любопытством, я делал ещё полшага и заглянул ТУДА, в самую бездну и, взглянув, уже больше не смог шевельнуться, застыв как истукан.
