Ну а с другой стороны… В кошмарной тесноте кабины «Полковник» как-то справился с брюками и оружием, которое держал в руках. На самом деле он никогда полковником не был. Прозвище взялось оттуда, что как-то, еще студентом, во время военного положения, он как-то наступил декану на мозоль. Тот решил его наказать и вывесил в на доске огромное объявление: «Настоящим назначаю кол. Гусева ответственным за поддержание порядка в коридоре». К сожалению, уже через мгновение студенты сверху приклеили свое собственное объявление: «Сегодня доклад. Вся правда о том, как выглядит поддержание силой строя в Советско Союзе». Понятное дело, что какой-то активист оппозиционный плакат содрал, но сделал это неровно, так что появилась «комбинированная» надпись: «Настоящим назначаю кол. Гусева ответственным за поддержание силой строя в Советском Союзе», а под всем этим печать и роспись декана… Понятное дело, что, что сразу же сокращение «кол.» («kol.»= коллега) было переделано в «Col. = colonel», и так вот он стал «Полковником». И если сопоставить с этим званием его фамилию, то для всех сразу становилось ясно, что он советский офицер, и напоминание ему об этом при всяком случае сделалось ритуалом. Иногда он задумывался над тем: а помнит ли кто из соучеников его настоящее имя.
Когда он возвратился в зал «25 метров», Дитрих стрелял из короткоствольного револьвера.38 Special, поднимая клубы пыли за мишенями.
— И как? — крикнул он. — Дошел до чего-нибудь в храме мышления?
— Да, — решил удивить его Гусев.
Из кобуры под мышкой он достал Кольт.45 и выстрелил, вызывая извержение гейзеров земли на опоясывающем валу.
— Господи! А это что такое? — подскочил к Гусеву Иван. — Это что такое?
— Кольт.45 А-Це-Пе.
— Так ведь на такой калибр у нас нет разрешения.
— Коллега из Варшавы купил мне «нелегала», — усмехнулся Гусев.
— Ну а патроны откуда?
— От продавца, — пояснил тот. — Если у тебя имеется разрешение на 9 миллиметро и на.38 Special, то продаст тебе и.45…
— Дай пострелять, — «Зепп» буквально вырвал оружие из рук «Полковника». — Ух тыыы…
— Аппаратуру я запущу, — сообщил Гусев.
Приятель не слушал его, устраивая бойню металлической двери бункера, что было еще более нелегальным, чем само оружие, из которого он это делал.
— Я запущу все те устройства, — повторил «Полковник». — И это не ради нее. Ради Борковского. И ради Ярека…
— Блиииин, вот же кайф! — кричал Дитрих. — Вот же дает!!! Глянь! — подсунул он под глаза друга обожженную нитроцеллюлозой ладонь. — Гляди как жжет!
Как и в прошлый раз, Ирмина сидела на краю письменного стола Борковского, показывая ноги в обтягивающих леггинсах. Ноги притягивали взгляды мужчин, словно магнит. Вечером в Институте не было никого, кроме охранника, застывшего в состоянии вечной спячки. Даже консьержки…
Но кто-то стучал в дверь.
— Да? — Дитрих открыл дверь.
Он увидел мужчину в пижаме и наброшенном на плечи халате. Институт был соединен старым немецким противовоздушным тоннелем с находившейся поблизости небольшой больницей, и все те, у кого имелись проблемы со сном, таскались здесь по ночам, пытаясь даром получить совет «настоящих специалистов».
— Снова вы, пан Вызго?
— Ну да, пан доктор. Ну, вы же знаете, все время мне снится одно и то же. Захожу в супермаркет, на рынок, да куда угодно, где имеется толпа. И… И в руках у меня ручной пулемет, а на спине — три цинка с лентами. И я начинаю стрелять. В людей! И там сотни трупов!..
— Примите чего-нибудь успокоительного и идите спать.
— Что я должен принять?
— Аспирин, ну, не знаю… Чаю выпейте, — пытаясь сохранить, по крайней мере, видимость вежливости, Дитрих вытолкал мужчину в пижаме в коридор и закрыл дверь. — Блин, что за придурок, — шепнул он, блокируя замок. — Уже почти что месяц лежит, потому что снится одно и тоже. Из ночи в ночь перемалывает толпу из ручного пулемета…
Ирмина даже не подняла голову.
— Ты включишь оборудование? — спросила она у Гусева.
— Да.
Девушка поглядела прямо в глаза «Полковнику».
— Где мне следует лечь?
— Нигде. Это я буду объектом эксперимента.
— Почему?
Тот бросил ей элегантный конверт, который получил в больнице. Какое-то время девушка разбиралась с жесткой бумагой, вынула лист с текстом и печатями, но из латинских названий ничего не поняла. Листок она подала Дитриху.
— Ой, курва! — прошипел Иван. — Господи Иисусе!!! Почему ничего не сказал?
— Всего лишь рак. От него не умирают, — буркнул Гусев.
— Старик! Ну почему не сказал?
— И что бы это изменило?
— Черт… Черт! Старик… Курва!!! Давай поедем лечить тебя в Швейцарию! Ведь что-то сделать можно!
— От этого не умирают, — усмехнулся Гусев Ирмине. — По крайней мере, еще не сегодня.
Девушка повела себя весьма рационально: положила ему руку на плечо, поцеловала в щеку.
— Ты должен включить все это на холостой ход.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Поверь. Никаких приятных снов. Все должно работать на холостом ходу.
— Люди! — крикнул Дитрих. — Да о чем вы говорите?! Химиотерапия, облучения, курва, операция!!! А не всякая хрень…
— Он уже принял решение, — сказала Ирмина. — Говори, что мне следует делать.
