Площадь еще более радостно зашумела, приветствуя своих господ и принимая в свои уже изрядно повеселевшие объятия, обещая поделиться секретом своего веселья. Завидев своего мужа, Эва послала воздушный поцелуй белокурому дизайнеру и упорхнула к сразу же расслабившемуся Дериану. Диана, пританцовывая и подпевая хриплому голосу поющего на сцене отца Солмерса, с хищной улыбкой на губах кралась к застывшему с выпученными глазами Маркусу. И, пока Уолтер уже вовсю тискал раскрасневшегося Джулиана, Эдвард безуспешно искал свою нежно любимую рыжую фиалочку-лапусичку. Рыжая фиалочка же (флористы всего мира убились бы об стену) в данную минуту усиленно уговаривала одного из музыкантов уступить ей инструмент (не о том подумали, господа извращенцы). После жалостливых зеленых глазок, а так же обещаний выкрутить ему стратегически важные органы музыкальный инструмент был отобран. Сразу за этим как-то потерявший из виду рыжую подругу Алан обнаружил ее прямо перед собой.
- Я знаю, что ты умеешь играть на ней! – безапелляционно обвинила Эрика и, сложив в молитвенном жесте руки, заныла, – один куплетик. Ну, Ал, пупсик, сладик, нежно любимый зайчик!
- Я не...
- Ну, сыграй, Ал, – даже не дав договорить возмущенно запыхтевшему американцу, заканючила из объятий мужа темноволосая волчица.
После нее канючащих и сюсюкающих дам стало больше. Причем почему-то всем им казалось, что Алан проникнется их просьбами больше, если его свалить с так хорошо облюбованного ранее насеста. Себя Салливан любил больше и потому, не найдя среди толпы своих защитничков в лице двух влюбленных по уши мудаков, с тяжелым вздохом взял в руки бузуки.
- Сыграть, значит, – настраивая струны, с полуулыбкой пробормотал он, – есть тут кое-что...
Пальцы уверенно прошлись по тонким струнам, вырывая первые аккорды. Усиливаясь с каждой минутой, превращаясь в старинную мелодию и на очередном подъеме сливаясь с красивым мягким мужским голосом. Слова срывались один за другим, заставляя удивленно смотреть на прикрывшего глаза блондина.
- Алан знает немецкий? – удивленно произнес обнявший свою невесту Эдвард.
- Ага, – довольно ответила Эрика, – помимо него он знает еще семь языков, играет на скрипке и два года занимался стрип-танцами!
Ответом ей стал удивленный вздох Эдди. А тем временем песня приняла новые обороты, теперь уже зазвучав вместе с волынкой и тин-вистл*. Вызывая желание отдаться ей и не остаться в стороне. И словно давая свое разрешение, белокурый американец хулигански улыбнулся двум братьям, с горящими глазами смотрящим на своих любимых. Те даже и пискнуть не успели, как их, подняв на руки, вынесли прямо в центр огромной площадки. Бережно опустив и вовлекая в бесконечный танец. Утопая друг в друге и дополняя движения партнера. Улыбаясь влюбленными глазами и совершенно не замечая мира вокруг. И сразу же за ними медленно потянулись все остальные. Шумными хлопками и свистом сопровождая голос Алана, флиртующего с волчицами чужих стай. А те, совершенно позабыв соблюдать негласный закон держать неприступность среди чужаков, мило краснели и, хихикая, кокетливо стреляли в него глазками. Среди волков же возмущение подняли немногие, потому что остальные тоже очень даже откровенно облизывали взглядами необычного человека с колдовским взглядом серо-голубых глаз. Насмешливых и следящих за толпой с какой-то внутренний удовлетворенностью, наглой искрой знания того, что неведомо другим. Но из всех присутствующих был только один, кто заметил этот блеск.
Он смотрел, прищурив свои золотые глаза, и чувствовал, как по капле оттаивает кровь в застывшем сердце. Как начинает оно биться быстрей и устремлять по венам живую горячую кровь. Как зверь внутри довольно порыкивает и недовольно бьется мордой о грудную клетку, тяня за собой и умоляя дать себе волю. Но самому Кайрену этот зов чужд. Он непонятен и вызывает только глухое раздражение, ведь там не тот, о ком тоскует сердце. Это всего лишь морок, навеянный ночью. Он рассеется, оставив после себя только горечь разочарования.
Морок или нет, но отвести взгляд он не успевает, почти сразу же попав в капкан блестящих глаз. В них горит жар костров. Это бездонная пропасть раскаленного серебра, в которой бесследно тают осколки льда. Словно блеск ядовитого клинка, миллиметр за миллиметром входящего под кожу. Они не знают слова «нет», не умеют смиренно опускаться. Им неведом страх и малодушие. Они полны лукавства, той темной искры, что легким оттенком безумия таится где-то в дальнем уголке. Всем своим взглядом они кричат: «Да, детка! Я рожден, чтобы править, и тебе со мной не по пути!». Они смотрят всего лишь одну минуту, но этого хватает, чтобы совсем неуловимо что-то изменилось. Что-то дрогнуло, и становится ясно, что как прежде ничего больше не будет.
