– О-оль, – протянула Маринка, осторожно косясь на майора, но тот, в отличие от своего друга, кричать не стал, а улыбнулся.
– Что вы хотите сказать? – спросил он у Маринки.
– Не нужно звонить, я уже перед отъездом все прозвонила, что нужно.
– Вы о чем это? – слегка напрягся Бабеченко.
– Да, действительно, – заинтересовалась я, – кому ты звонила?
– Фиме, Ефиму Григорьевичу, адвокату то есть, – это она пояснила для Бабеченко, – его не было на месте, но секретарь записала информацию. И Сергей Иванович – это заместитель редактора, – объяснила она опять же для Бабеченко, – тоже в курсе. Он должен, если не будет от тебя звонка до двух часов, поднять тревогу: сообщить на радио, на телевидение, позвонить в приемную мэра, губернатора, в областную комиссию по правам человека, в областное управление по делам печати…
– О господи! – простонала я.
– Твою мать, – поддержал меня Бабеченко и посмотрел на часы, – почти два уже!
– Может быть, вы позволите мне позвонить, – попросила я его, – а то вся эта история как разгуляется…
– Звоните, – с раздражением сказал Бабеченко.
Я подобрала свой телефон и быстро набрала номер редакции.
Ответил Кряжимский.
– Это Бойкова, Сергей Иванович, у меня все нормально, – сказала я, подумала и добавила для истины, – ну почти, наверное…
– Я рад за вас, – ответил мне Кряжимский.
– Так что звонить никуда не нужно, – продолжила я, – на то, что сказала вам Маринка, – отбой.
– А что она говорила? – удивленно спросил Кряжимский. – Я не в курсе. Вы о чем это?
Я посмотрела на Маринку. Она, поймав мой взгляд, отвернулась и начала разглядывать что-то на потолке.
Я кашлянула:
– Сергей Иванович, сейчас скорее всего меня задержат в моей квартире сотрудники отдела по расследованию убийств Волжского РОВД. Вы сообщите Резовскому, пожалуйста.
– Конечно, конечно, – засуетился Кряжимский, – прямо сейчас и звоню, вы не волнуйтесь только, я прямо сейчас…
– Да, да, спасибо, – сказала я и отключилась.
– Я готова, – сказала я Бабеченко.
– Пойдемте поговорим, – он сделал мне жест рукой, и мы прошли в спальню. Проходя мимо Маринки, я покачала головой.
– Ага, – сказала она с самодовольной улыбкой, – я молодец!
Ну а дальше я нудно отвечала на вопросы до тех пор, пока не нашлись необходимые понятые. Ими оказались, как я и ожидала, Матвеевна и Петровна, – две подружки-пенсионерки с первого этажа. После их прихода началась у меня неторопливая прогулка по собственной квартире.
Оперативники тщательно обыскивали каждый угол, перетрясали каждую тряпку, а я только охала: и это нашлось, и это оказалось невыкинутым еще в позапрошлом году… Короче говоря, свой интерес можно найти в любом деле, надо только зрение правильно настроить. Кстати, и сумка моя потерянная нашлась – под диваном валялась. Но я точно знала, что туда ее не клала. Это уж наверняка.
Самым неприятным для меня оказался обыск в ванной комнате. Когда он начался, я покраснела, а когда закончился, то, наверное, позеленела. Почему покраснела, этого я не скажу, а позеленела потому, что из-под самой ванны довольный оперативник – самый молоденький и противный из всех – счастливо улыбаясь, достал пистолет, завернутый в полиэтиленовый пакет.
– Откуда это у вас, Ольга Юрьевна? – спросил меня Бабеченко.
Пришлось признаться, что впервые вижу, и только вздохнуть, когда он предложил мне поехать в отдел.
Около отдела, когда я уже входила в дверь служебного входа, меня окликнули.
– Вы не отвлекайтесь, – посоветовал мне все тот же молоденький опер и, взяв за локоть, подтолкнул вперед.
– Что вы себе позволяете?! – услышала я вопль над своим ухом и едва не расплакалась от радости.
Это примчался Фима, причем появился он изнутри здания, а не снаружи, как можно было бы ожидать.
– Вы кто? – нахмурился опер, старательно пряча меня себе за спину.
– Я адвокат госпожи Бойковой Резовский Ефим Григорьевич. А вы кто? – тут же переспросил Фима и полез в карман за документами.
Оперуполномоченный представился, и между ними завязалась полемика, результатом которой явилось то, что дальше мы пошли уже втроем. А иначе и быть не могло.
Последующие два часа прошли в бесконечных пачканьях и оттираниях. Это означает, что с меня брали отпечатки пальцев и смыв с рук. Смыв – это тест, позволяющий узнать, не стреляла ли я из огнестрельного оружия в последние сутки.
Поймав тревожный взгляд Фимы, я качнула головой, и он не стал спорить насчет самого смыва, но не удержался и пристал с сомнениями по поводу обеспечения гарантий независимости экспертизы. Все два часа, которые меня терзали эксперты, Фима терзал их, засовывая свой длинный нос куда только было можно и постоянно вскрикивая о правах человека.
Надо признаться, что под конец я от него тоже устала.
Около пяти часов вечера уставшая, голодная и злая, я сидела в кабинете Бабеченко и приканчивала свою пачку сигарет. Обычно я так много не курю, но сегодня день выпал несколько особенный.
