Осень, красная, желтая, зеленая манит и дразнится, окутывает тайной, зовет в дубравы. Там отдохновенье для души, среди лесов, мягкой зелени полей и полноводных рек, совсем другое состояние, там безмятежность, там покой.
По истине, дитя природы, она так и не привыкла к городской суете.
Смертельная усталость от этого вечного напряжения. От этих видений. Постоянный контроль, над своими эмоциями, удерживать в своем поле ближний круг, зондировать внешний, и теперь этот постоянный страх потерять вновь обретенную дочь.
Однако, созерцание родной природы, этого материального мира, такого сказочного и такого хрупкого, успокаивало, вселяло надежду, что не очерствеют души людские и эта вечная борьба, когда то закончится победой светлых сил, над темными, и наступит благодать.
Потом пришло осознание, что это ее судьба, это ее миссия, она неразрывно связана с этой волшебной планетой, и она не имеет права прятаться в глуши, когда «погане» будут переворачивать мир с ног на голову. Так, что? Отдать на попрание врагам рода человеческого, этот рай земной? Нет. «Покой нам только снится». Значит, опять – бой?
– Но зачем мне это все показывают? Скопление нечисти в одном месте, и в таком количестве, говорит о том, что там что-то затевается.
Она вытянула руки и с головой «нырнула» в черную муть озера.
***
Внизу, на огромной площади, шумела, бряцала оружием и доспехами коричневая масса. Когда-то и они были людьми, теперь они назывались «погане» с налитыми кровью глазами и осатанелой ненавистью, к верхнему миру. Чувствовалось, что в этой неуправляемой толпе, идет брожение. Накручивая себя рычанием, хриплыми возгласами, они готовы к мятежу – стихийному, жестокому, кровопролитному.
– Так уж и стихийному?
Оленька присмотрелась. В толпе, то там, то здесь появлялись «рогачи». Одежда на них была не коричневая, а темно-красного цвета, без головных уборов, но с небольшими рожками. Видно было, что это «заводилы». Они периодически подскакивали, выкрикивали угрозы, показывали непристойные жесты.
А та часть коричневой толпы, вокруг одного рогатого, единым духом подхватывала призыв к действию – кто – ревом, кто – бранью, кто вытьем. И так по всему периметру.
– Похоже, их готовят к сражению. Но у нас, же с ними перемирие…
Она невидимо «затесалась» между протестующими и услышала слова «портал», «предательство», «измена», «Москва». И, вдруг, она похолодела от ужаса.
– Неужели Чан Ми опять ходила ванну и открыла портал?
– Так, стоп, погане и рогачи исполнители, а кто варит эту мерзкую кашу? Она отошла подальше от толпы, и, прислонившись к фонарному столбу, что злобно щерился разбитым плафоном, прикрыла глаза.
Деревенская изба ярко освещалась открытым огнем из черных и коричневых толстых свечей. Они, словно букет из экзотических, чуждых нашему миру цветов в вазоне, пылали головками, плавили свои стебли и черная кровь из них каплями падала на деревянный стол.
Возле печи, спиной к Оленьке, стояла сгорбленная старушка, в опрятном синем платье в белый горошек. Когда-то тонкую талию опоясывал накрахмаленный белоснежный фартук, завязанный огромным кокетливым бантом на спине. Она помешивала черпаком с длинной ручкой, содержимое закопченного казана в печи, периодически пробуя варево на вкус.
Распахнулась дверь, и на пороге появился молодой человек лет тридцати. На фоне серой майки без рукавов, его татуировки, что сплошь покрывали руки и шею, отливали синевой. Узкий черный галстук на голой шее. Черные бриджи с высокими, до колен сапогами, в одной руке плетка, которой он похлопывал по ладони второй руки.
Старушка, видать, глуховата, она никак не отреагировала на шум у двери. Да, и мужчина, похоже, был у себя дома, он и не оглянулся по сторонам, а сразу направился к старушке. И тут, Оленька сдвинула брови. Мужчина хлопнул своей плеткой по тому месту у женщины, что ниже спины, та вздрогнула, но не повернулась. И тогда он просунул свои руки ей подмышки, и, видимо стал тискать грудь, а бабулька, озорно захихикала, и повернула к нему свой открытый беззубый рот.
Люди преклонного возраста, редко смотрятся в зеркало. Что там можно увидеть интересного? Бывает, взглянешь, иногда, мимоходом, вздрогнешь, и все, не нужное это приспособление в старости. Вот и колдунья Опера в свои сто семь лет не разглядывала свои морщины и обвисшую кожу. Но как она выглядела со стороны, она знала. И, сейчас у нее «побежал мороз по спине». Эта бабушка выглядела точь-в-точь она, столетняя Опера, до того, как повернула время вспять, и стала молодой женщиной. Потрясенная она наблюдала затылок мужчины, который, по-видимому, целовался с этой, с этой, с этим, ее двойником.
– Ну, все, все, хватит, Траян, а то половником огрею, у меня уже все готово.
– Так это дядя Траян?!? Ничего себе, комедия, сцена первая, акт первый, пролог – ее заледенелая спина взялась испариной, из-за затылка мужчины выглядывала Оленька, в точности такая, как сейчас, все в том же кокетливом платьице в горошек и в еще более кокетливом фартучке.
– Щи свои, сама хлебай, Ада, я не за этим пришел.
