Всю неделю я, как робот, занимала себя учебой, в глубине души ожидая, что вот-вот раздастся телефонный звонок — и это будет Сара, или Рейнальдо, или, что еще смешнее, Мэри-Эмма, потому что я по ней скучала. Я жаждала услышать, что мелкие кошмары улетучились — произошла ошибка! — что все исправлено, склеено, починено и теперь открывается нормально, и ты можешь приехать прямо сейчас? Без тебя никак! Но весенние дни катились чередой, одинаковые и скучные и семестр, похоже, начинал закругляться, равнодушный к превратностям моей судьбы. Я сходила на две геологические экскурсии, оба раза в состоянии квазизомби. Я написала заключительный реферат по курсу: «Правдоподобная суфийская геология Стоунхенджа». Меня нейтрализовали, уменьшили. Меня уже почти не было. Я поняла: когда приходит несчастье, оно стирает тебя, делает тонкой, как ткань ночной рубашки, невесомой, как шелковая комбинация. Руки становятся прозрачными на просвет, кровь больше не красная. Кожа зыблется на ветру, как тело медузы. Ты плывешь сквозь дни, и они кажутся нереальными, словно в трансе, и будят далекие воспоминания (впрочем, не очень обильные). Ход времени — словно взмах легчайшей кисти. Жизнь неуловима, потому что не стоит на месте. Она шарахается в сторону и улетает. Она — гора случайного мусора, даже если движешься сквозь время, как призрак, приглашенный насладиться солнечным днем на пляже.
Однажды вечером я вернулась из библиотеки. Мерф лежала на диване. Я заговорила с ней, но она не ответила. Я потрясла ее. Мне не удалось ее разбудить. Она была холодная и липкая, губы посинели. Я потрясла ее еще раз. Она слабо застонала. Рядом на кофейном столике стоял давно забытый (мною) пластиковый контейнер с тапенадом из белых нарциссов. На полу валялась опрокинутая коробка крекеров.
— О боже! — заорала я в пустоту и набрала 911. В ожидании приезда скорой помощи я запустила пальцы в рот Мерф, чтобы проверить, не осталось ли там ядовитой массы, и если да, то извлечь ее. Я нащупала целый ком, вытащила, вымыла руки, потом обтерла весь остальной рот бумажными полотенцами. Только один раз мне послышался стон. Где же ипекакуана?
Скорая помощь и пожарная машина подъехали почти мгновенно. С верхнего этажа спустилась Кей и встала на крыльце, собирая материал для последующих отчетов.
— Желтая лента — обтянуть место преступления — не нужна? — спросила она. — У меня наверху целый рулон!
Санитары скорой помощи оказались симпатичными молодыми парнями — впрочем, я это заметила только впоследствии, вызвав в памяти их образы. Они притащили ящики с тампонами, иглами, трубками и манжетами для измерения давления. Они установили наличие признаков жизни у Мерф и загрузили ее на носилки.
Она дышала — неглубоко, но достаточно, чтобы не тревожиться за ее жизнь. Санитары все же вытащили у нее из носа серебряную заклепку и приладили на лицо кислородную маску. Я поехала с ней в карете скорой помощи и всю дорогу держала ее за руку — сперва за одну, потом за другую.
— Луковицы цветов? — переспросил один санитар. — Что ж, все когда-нибудь бывает впервые.
— Да, не правда ли? — отозвалась я. На душе вдруг стало легко — до меня дошло, что Мерф выживет и все будет хорошо.
И она выжила. Она была неубиваема — как помесь быка с лошадью, медведем и грузовиком одновременно. Она была как рыбка Стив! И потом казалась совсем прежней, но пока я давала показания полиции, я осознала способность Сары кого-нибудь убить — кого же, как не себя и Эдварда, разве что она и Лизу хотела прихватить — и добровольный отказ от этой способности. Осознание было как лезвие ножа сквозь луч света, неуязвимое для любого оружия. Вина и бездействие сделали меня туманной, непознаваемой для самой себя. А может быть или точнее, заново познанной.
Местные озера уже зацвели, покрылись ряской. Я провалила экзамен по «Нейтральному тазу». Попросту забыла о нем. Позже я подошла к преподавателю, пытаясь объяснить, что произошло. «Да-да, “моя соседка блевала кровью”, — сказала она. — Эта отговорка стара как мир». Я сдала все курсовые и экзамены. В моих работах не было ни одного осмысленного слова. Я сама не знала, что несу, хотя время от времени взрывалась уверенными утверждениями, за которые было неловко. Мне поставили «В»[31] по всем предметам.
— Как звали ту ведьму, на которую ты работала? — спросила Мерф, прежде чем уехать на лето домой, в Дюбук, с промытым желудком, восстановленным пульсом, сданными экзаменами.
— Она не ведьма, — вздохнула я. — Во всяком случае, не похоже.
Я еще немножко подумала:
— Во всяком случае, если и ведьма, то не очень хорошая.
— А добрая?
— Ну, может быть.
— Все равно, я бы ей врезала как следует, — сказала Мерф.
— Я бы тоже, — сухо рассмеялась я.
Мерф коснулась моей руки:
— Не делай собственную жизнь делом собственной жизни — только впустую время потратишь. Ничего личного. Это универсальный совет, он верен для всех. Я постигла эту истину, падая в бездну с огромного ослепительно-белого светового луча смерти.
Я не могла ею не восхищаться. Я чуяла в ней задатки целителя. Я чувствовала, что она читает мысли.