— Остальное отошли обратно. Постой, а это что? «Это» оказалось потрясающей красоты черной шляпой с пером, перевязанной свисающим сбоку шелковым шарфом.
— Она не подходит для выпускной церемонии.
— Да, не подходит. Разве что для самого выпускника. Тогда, поднимаясь на сцену за дипломом, можно залихватски крутить шарфом, а через перо свистнуть.
— Но для чего-то она точно подходит, — сказала мать, держа шляпу в руках и глядя на нее с явно чрезмерной нежностью. — Только я еще не знаю для чего.
— Может быть, для вечеринки сороковых годов.
— Знаешь, здесь такие каждый день устраивают. Но все равно на них нельзя ходить в этой шляпе.
— Где ты ее взяла?
— На каком-то сайте заказала. Что написано на коробке? Я примерила шляпу.
— Тебе очень идет, — сказала мать. — Если хочешь, я тебе ее подарю.
— А что, и подари! — я засмеялась. — Я буду в ней на лекции ходить!
Я положила шляпу обратно в коробку, откуда пахло кедровыми шариками и нафталином.
Выпускная церемония проходила в спортзале, поскольку прогнозы обещали дождь. Посреди церемонии завыла сирена предупреждения о торнадо, но все оста лись на месте. Лично мне показалось, что этот звуковой эффект весьма подходит к случаю. Все девочки были не только в мантиях, но и на высоких каблуках и очень бо язливо ковыляли по сцене — кроме одной, которая шла быстро, но поскользнулась и чуть не грохнулась. Я ни кого из них не знала. У них у всех на груди были приколоты большие белые пионы, похожие на головы ангор ских кошек. Стоило кому-нибудь отпустить понятную только в этой школе шутку, даже совсем несмешную, и мальчишки победно вздымали кулаки. Когда Роберт поднялся на сцену получать диплом, директор добродушно притворился, что не отдает, но Роберт только улыбнулся, и директор тоже заулыбался, похлопал его по спине, сунул ему диплом и отправил восвояси. Я видела, что Роберта любят. Его все любили. Его дружки кричали из толпы: «Дави-На-Газ!», «Дави-На-Газ, где твой противогаз?», и только тут до меня в полной мере дошло, что он в самом деле уходит в армию, со всеми вытекающими последствиями. Почему я до сих пор об этом не задумывалась? Ответить было легко. Но все равно. Меня это не извиняло.
Когда сирена смолкла, мы вышли на улицу, в солнечный свет. Было время белых цветов: на школьном дворе цвели стефанотисы и маргаритки, под стать белым пионам девочек. В небе осталась только одна темная дождевая туча, похожая на злобного джинна, и та улепетывала под свежим ветерком.
Брат уехал в форт «Отрада» (какая ирония в этом названии) прямо на следующий день. Мы отвезли его на автовокзал и попрощались. Вручили ему небольшие подарки. Брелок для ключей с кроличьей лапкой на счастье. Зубную щетку с черепаховой ручкой. Я подарила томик стихов Руми и каталожную карточку с надписью: «Это ответ на твой забытый имейл. Не забывай писать!» Мне показалось, что в этих словах звучит типичная сестринская вредность, и я бросилась Роберту на шею и изо всех сил обняла его.
— Ты солдат с человеческим лицом, — шепнула я. — Главное, не татуируй на себе флаг.
Он высвободился из моих объятий и отстранился.
— Почему нельзя флаг? — спросил он. Чувствовалось, что он отчаянно пытается постичь причины, найти объяснения для всего. Я понимала: он ощущает себя беспомощным, невооруженным — как в смысле информации, так и буквально. Только вчера вечером он спросил меня: «Что, Афганистан делится на провинции? Как Канада?»
— Не знаю, — ответила я сейчас, пожимая плечами. Он все равно расплылся в улыбке. Он больше не мальчик. Он успел стать молодым мужчиной. Как это возможно? Все, что я знала, что говорила, я узнала совсем недавно, а потому корни моих знаний были чахлы и некрепки, и делиться ими я не могла.
— Солдат спит — служба идет, — повторила я где-то услышанное присловье. — Не переживай, все будет хорошо. И добавила уже быстрее, увереннее, незаметно засовывая тампон в кармашек его сумки:
— А, и вот еще, держи.
— Господи, это еще зачем?
— Ну… На крайний случай. Если события развернутся по самому неблагоприятному сценарию. Кровь из раны останавливать.
— Где ты всему этому научилась? — спросил брат.
— Из фильмов. Я тебе уже говорила.
Мы взяли на проводы Кляксу. Роберт опустился на колени, обнял собаку за шею и потрепал:
— До свиданья, Клякса, дура ты эдакая.
Отец сунул ему в карман пачку денег. Мать была ближе всех к слезам, и Роберт, вероятно желая успокоить ее и сделать ей приятное, держался бодро. Он сильно переигрывал, выходило неестественно, и было видно — он сам понятия не имеет, во что вляпался. Даже взваливая на плечо сумку с вещами, он сохранял неуверенный вид. Мать прижалась к нему, поцеловала и зарылась пальцами в кудри:
— Ох, скоро всю эту красоту сбреют.
— Давай-ка не будем плакать по волосам, — предостерег отец.
— Продашь на парики! За это платят наличными.