Тут я не могла не вспомнить, как Роберт однажды, укрощая непокорный чуб, смазал его кулинарным жиром. По дороге в школу жир замерз, не успели мы и до автобусной остановки дойти. Но ближе к полудню он растаял и начал стекать каплями на лоб. Я старалась не думать про всякие другие вещи, например про то, как Роберт, еще совсем маленький, рассеянно ковырял в носу, извлекая огромные засохшие корки. Сейчас не время вспоминать его беззащитным ребенком.
Автобус зашипел, закрывая двери, и задребезжал прочь. Брат все прижимался лицом к тонированному стеклу. Мать промокнула глаза и смогла выговорить только:
— Я придушу этого вербовщика.
— Гейл, — с упреком сказал отец. И добавил: — Если ты его задушишь, я не смогу пинать его ногами, чтобы получать удовольствие от его стонов и воплей.
Мать слегка приободрилась.
В ту же неделю я приступила к работе на отцовской плантации свежей зелени. В мои обязанности входило бежать впереди «бритвы», специальной насадки на молотилку, сконструированной лично отцом, — он очень гордился ею и за рулем сидел важный, словно в дорогой иномарке, хотя поле было такое маленькое, что разворачивался он с трудом. Я бежала, нацепив на руки ястребиные крылья из фальшивых перьев и пластика. И колотила ими по стеблям, распугивая мышей, чтобы они не попадали в молотилку. (Иначе собранную зелень приходилось бы возить на промывание, а это откусывало большой кусок от прибыли.) Костюм тоже сочинил мой отец — в основу лег воздушный змей, с которым мы когда-то ходили на деллакросский фестиваль воздушных змеев на льду. Кроме крыльев, была еще маска с орлиным клювом. Я продевала руки в крылья и размахивала ими на бегу, опуская совсем низко к земле, колотя по листьям, чтобы походить на настоящего хищника и отпугивать грызунов от бритвы. Никто не любит салат из рубленых мышей. По крайней мере, в текущем десятилетии он пока не вошел в моду.
Я бежала трусцой, махая крыльями и крича: «Кыш! Кыш!» Крылатое творение своего отца, двойник Икара. Мне казалось, что я вот-вот взлечу, как летают во сне: не слишком высоко, просто бежишь и по временам едва заметно поднимаешься над землей, так что сердце бьется у самого горла. На миг. Чуточку напоминает езду на мопеде, когда подскакиваешь на «лежачем полицейском».
Заодно я очищала поле от камней. Местами оно походило на галечный пляж. Камни поднимались на поверхность из подземного мира — вероятно, похожего на карьер, где добывают гравий. Они шли на починку рыборазводного садка. Часть их покупал владелец магазина садово-огородных товаров. Все остальные камни, которые продавались в магазине, были из Китая. Подумать только, из самого Китая! Теперь все делается в Китае, даже камни! Возить камни в Деллакросс. Это еще не вошло в поговорку, наподобие «возить уголь в Ньюкасл», но скоро войдет, сказал отец с непререкаемой уверенностью.
Так, по большей части в маске и крыльях, я проводила лето. Я трусила в двадцати футах впереди перестроенной молотилки, за рулем которой сидел отец. Я бежала, приседала, взмахивала крыльями, теоретически отпугивая заодно и кроликов. Мыши прыскали в разные стороны, змеи струились, оставляя следы, похожие на отпечатки резиновых шин. По утрам мы с папой сочиняли песню: «Разбегайтесь, мыши, змеи, а не то вас перемелют, бойтесь ястреба в костюме, в маске, в крыльях с бахромой». Эта мелодия понравилась даже Майлзу Дэвису.
Отец боялся, что у меня получается слишком хорошо и что я распугиваю настоящих хищников, которые должны сокращать поголовье грызунов.
— Что ж, такова жизнь в те-а-тре! — пропела я.
В голове крутился полный саундтрек «Оклахомы». Солнце палило. Луга окутывала ярко-золотая дымка. Небо сияло, голубое, как незабудки, и иногда в вышине висела размазанным отпечатком пальца утренняя луна. Воздух до полудня был мягкий, влажная земля пахла медью. Мы работали в основном ранним утром, а потом вечером, чтобы не сжечь на солнце что-нибудь важное (например, меня или салат). В дневные часы я отдыхала, читала, пила холодный лимонад или кока-колу из стеклянных банок из-под варенья, утративших крышки. После полудня иногда разражалась гроза. Небо страшно ярилось, раскалываясь пополам — будто мы на совершенно другой планете. Мне казалось, эти грозы совсем не такие, как в моем детстве. Эти полыхали во все небо, валили деревья, проносились по всему штату с яростью мародеров. Дождь заколачивал капли, как гвозди, а ветер был такой, что запросто мог перегнать ручей в другое русло. А потом — полное спокойствие, сияние солнца, легкий ветерок как ни в чем не бывало.