— Да! Завтрак! Мы с Робертом хотим посидеть с Тесси и расспросить ее про университет!
— Угу, — Роберт потопал вон из кухни. — Я в душ, — бросил он на ходу, заявляя права на единственную в доме ванную комнату.
— Ну-у-у-у… — улыбнулся папа. — И как тебе в университете?
— Ну… ничего, — неразборчиво буркнула я. Но я понимала, что отцу нужно просто услышать что-то положительное, сказанное тоном не слишком восторженным и потому заслуживающим доверия. На плите уже грелась сковорода с маслом. Мать вытащила из холодильника миску картофельной смеси и содрала с нее пищевую пленку. Я начала помогать: черпала горстью из миски смесь и лепила пухленькие куличики. Руки стали склизкими от масла и яичного белка.
— Мальчики? — Брови отца поехали вверх и опустились на место — насмешливо, небрежно, давая понять, что на этот вопрос можно не отвечать. Но мать все равно пригвоздила его взглядом.
— Бо!
Так она произносила его имя, желая предупредить, что он переходит границы. Она утверждала, что наедине зовет его Роберт, поскольку никогда не любила это уменьшительное, но вынуждена как-то отличать отца от сына в контексте семьи.
Я любила отца. Ничто из его поступков не раздражало меня — даже недавнее увлечение алкоголем. Впрочем, он начинал пить только ближе к вечеру. Однако эта безусловная любовь не мешала мне иногда стыдиться его. «Твой отец — фермер? Что же он выращивает?» — спрашивали иногда знакомые в Трое. В Деллакроссе отца, можно сказать, вообще не считали за фермера. «Ничего, — иногда отвечала я. — Он выращивает пустоту. Дадаистская агрикультура». — «А, понятно», — отвечал на это мальчик с Восточного побережья, пьющий пиво из стеклянного сапога, или девушка в узких очках с темной оправой, как у Наны Мускури с обложки старой маминой пластинки.
Сама не знаю, откуда взялся этот мелкий, слегка дрожащий, не то чтобы уродующий стыд. Где-то я подцепила его — может быть, даже в Центральной школе Деллакросса, где отца-фермера, даже с крохотной фермой, никто не стал бы стыдиться. Все знали, что продукцию моего отца рвут с руками. А в среде школьников самые неприличные анекдоты рассказывали про фермеров, растящих женьшень. Но я помню, как однажды в седьмом классе наша классная руководительница спрашивала у всех по очереди, чем занимается его или ее отец. Когда дошла очередь до Эйлин Рейли, та покраснела как свекла и пробормотала: «Я не хочу об этом говорить». Я очень удивилась.
Ее отец, обаятельный красавец, работал продавцом в обувном магазине на главной улице. «Стэн — обувной супермен», по-доброму прозвала его моя мать. Но его дочь впитала чье-то разочарование — его собственное или своей матери — и не хотела говорить о том, как отец зарабатывает на жизнь.
Возможно, именно в тот момент я поняла, что отец — источник стыда или может быть таковым.
— Ну тогда занятия, — продолжал он. — Присядь рядом со стариком-отцом в это чудесное рождественское утро и расскажи ему, какие курсы ты прошла и какие собираешься начать. Как тебе понравился курс по философии?
— Ты знал, что Александр Великий оставил все свои богатства Аристотелю? — воодушевленно спросила я.
— А как же. Именно с тех пор его и называют Великим, — ответил отец. — Это Аристотель его так прозвал. До того он звался «Александр более-менее приемлемый».
— Бо! Ну я прямо не знаю, — мать покачала головой.
Она плеснула масла на противень, и оно зашкворчало. У нас была старомодная плита с противнем, встроенным прямо в нее. Его приходилось чистить тряпками и бумажными полотенцами или выковыривать вилкой для барбекю и драить стальной мочалкой. Тесто для латкес, нагреваясь, исходило паром, и этот запах уже казался мне приятным. Во всяком случае, он маскировал тот факт, что у нас на кухне постоянно припахивало мышами. Мать успела намешать теста и для обычных блинчиков.
— Можешь, конечно, помогать сидя, — сказала мать, — но не забывай: латкес — не гамбургеры. Не надо их лепить такими толстыми.
Я не обратила внимания и продолжала лепить толстые латкес и беседовать с отцом.
— А на следующий семестр?
— Я записалась на еще один обзорный курс по литературе, британской, с 1830 по 1930 год. Введение в суфизм, введение в дегустацию вин, музыковедческий курс, который называется «Саундтреки к военным фильмам», и вводный курс по геологии «Знакомьтесь: камни».
Суфизм отца не напугал.
— Знакомства с камнями?
— Ну, это должно было случиться рано или поздно! — я засмеялась.
— Главное, не позволяй им тебя целовать, — сказал он без улыбки. Такой пестрый набор курсов показывал, что мне не хватает серьезного подхода к учебе. И я еще не упомянула про обязательные часы физкультуры: это требование я выполнила, записавшись на курс, проходящий сразу по двум категориям — физическая активность и гуманитарные предметы. Курс назывался «Бунтующее тело / нейтральный таз». Я не хотела лишний раз провоцировать отца.
Но все же пробормотала, как бы с жалостью к себе:
— Они не целуются. Потому и говорят, что у них каменное сердце.
— Дегустация вин? — отец поднял брови. Судя по голосу, он решил, что деньги, заплаченные за мое образование, уходят зря.