— Ну, частые бури в самых неожиданных местах, ураганы… — Он слегка притормозил, чтобы приумерить мрачность собственных слов: —…Зловещие затишья…
— Зловещие затишья? — переспросила я.
— Да, рядом с Кеношей природа сейчас держит такую жуткую паузу, что все жители до смерти перепугались.
— Папа! — И я расхохоталась, чтобы сделать ему приятное.
В четыре часа дня, когда солнце уже почти село, мы с братом вышли погулять. Мы скользили подошвами туфель по свежему льду. Утром было настолько солнечно, что мать вывесила стираное белье на улицу, и теперь легкий ветерок трепал его, натягивая обросшие сосульками бельевые веревки, как такелаж полярного китобойного судна. Сколько раз нам выпадало Рождество, когда можно гулять не в зимней обуви? Не так уж много.
— Как вообще мама и папа? — спросила я.
— Ну… Наверно, ничего, — ответил брат. — Они все еще грызутся, как кошка с собакой, но я научился не обращать внимания. Это все ерунда на самом деле.
И лучше пусть они клюют друг друга, чем меня. Бррр!
— Они тебя пилят из-за учебы?
— Угу, — он пнул носком туфли камушек, и тот заскользил, как шайба, по льду. — Я просрал вопрос в контрольной, и меня потащили к директору.
— В смысле?
— Я написал, что Ганди был олень.
— Олень?
— Я его перепутал с Бэмби.
— Что?!
Брат был способный парень, хватал на лету, и ему недоставало терпения. У него была манера выпаливать не думая. Когда он не знал ответа, то ляпал что попало, главное — быстро. Иногда выходила ужасная чушь. Однажды он вместо «астероид» сказал «геморроид», и мне пришлось закрыть лицо руками.
— Ну я не знаю почему. Мне одни слова кажутся похожими на другие. Например, слово «заложник» мне напоминает слово «прилежный». Не знаю почему. Я просто ненавижу это все, понимаешь? Но не беспокойся, я не собираюсь сойти с ума и всех перестрелять или что-нибудь в этом роде. — Мы шли очень медленно, почти не отрывая ног от земли, чтобы не поскользнуться. — У меня отметки плохие, а первого числа — крайний срок подачи документов в университеты. Может, я просто в армию пойду.
— Почему? — Тревога выжала из моего горла какую-то ноту.
— Сейчас мир. Меня не убьют и ничо.
— «И ничего».
— И ничего. А через два года правительство оплатит мне часть учебы в университете, и мать с отцом от меня отстанут.
— Только часть?
— Ну, оказывается, есть разные пакеты льгот, смотря на сколько лет запишешься. К нам в школу приходил вербовщик.
— Вербовщик приходил в школу? Это вообще законно? Он фыркнул:
— В Центральной школе Деллакросса — да.
— Господи.
— Угу, когда я вообще эту тему задеваю, мама расстраивается. Она угрожает позвонить вербовщику домой, он живет в Бобровой Дамбе, и высказать ему все, что у нее на уме.
— У нее еще остался какой-то ум? Удивительно. Впрочем, это правда. Я верю.
— А что она хочет, чтобы я делал? Пошел в ДШШД?
Деллакросская школа шоферов дизелей была пугающим запасным вариантом для всех, кто плохо учился.
— Я теперь занимаюсь йогой в зачет за физкультуру, — продолжал он.
— Правда?! — Жизнь меняется так быстро, что голова идет кругом. Йога в Центральной школе Деллакросса! Впрочем, теперь там еще и вербовщики бывают.
— Угу. Глубокое дыхание: победа меня надо мной.
— Ого. И что, у тебя есть личный гигиеничный коврик?
— Да.
Тут он посмотрел на меня очень серьезно, взглядом, прося, чтобы я услышала его максимально глубоко, насколько могу:
— И вот я сижу в темном зале и все думаю. И, похоже, деваться некуда, только в армию. Либо туда, либо в школу дизельщиков.
— Но ведь сейчас не совсем мир. В Афганистане воюют.
То, что далекие страны оказались у нас на совести, меня удивляло. Одно дело было шестьдесят лет назад поехать воевать за Францию, о которой мы много знали, но что значит сейчас воевать за Афганистан… в Афганистане… Даже не поймешь, какой предлог поставить. К чести студентов в Университете Трои, они стремились это выяснить, и на курсе «Введение в ислам» на весенний семестр все места мгновенно заполнились. Именно поэтому мне пришлось довольствоваться более узким, менее серьезным, по слухам, «Введением в суфизм». Мы будем читать Руми и Дорис Лессинг.
— Уже не воюют.
— Правда? — Всю сессию я была слишком занята учебой.
— Не знаю, — он снова пнул камешек. — Да, кажется.
— И чем кончилось? Мы победили?
— Не знаю, — он засмеялся. — Да, кажется.
— Ты понимаешь, когда нет войны, солдаты скучают. Особенно если их посылают служить в какие-нибудь жаркие неспокойные места. Им уже хочется, чтобы что-нибудь началось, а иначе зачем вообще они тут. А если ничего не начинается, они начинают палить в небо, а потом друг в друга.
— Откуда ты столько всего знаешь?
— Из фильмов.
— Ха! — И он добавил серьезно, слишком серьезно: — Если я не вернусь, ну ты понимаешь, живым, не позволяй им хоронить меня в каком-нибудь навороченном гробу. Не хочу занимать лишнее место.
— Ага, теперь я понимаю, зачем ты занялся йогой: чтобы тебя можно было засунуть в коробочку из-под кренделей! Мы все поклянемся: «Он сам так хотел!»
— Спасибо, — он улыбнулся.
— Мне непонятно, почему говорят: «Несокрушимая свобода». Разве свободу можно сокрушить?[13]