Мать скривилась от негодования, но промолчала. Один раз она стала кричать и звать меня. Мне пришлось выйти из комнаты, чтобы узнать, что случилось. — Все ты со своей выпендрежной едой!
Оказалось, она взяла коробочку из-под суши, которые я ела в автобусе, и поставила на кухонный стол, а потом случайно смахнула на пол. Клякса немедленно слизала васаби и, пораженная ощущением, которое могла воспринять только как болезненный ожог, завыла и заметалась по дому. Набросилась на миску с водой и принялась лакать так яростно, что опрокинула и миску. Я вывела собаку на улицу, где она стала жрать снег — какой ни на есть — и пить из лужи. Успокоилась она только через час. А вот реплика матери о выпендрежной еде запомнилась надолго. Однажды мы с матерью пошли в ресторан, и я заказала каберне совиньон. Мать могла бы возразить, что я несовершеннолетняя, но вместо этого буркнула: «Опять выпендреж».
Я валялась на кровати в своей детской спальне, в окружении розовых стен с белой отделкой — утешительная утроба цвета мятных конфет, — а снаружи наконец пошел настоящий снег. Время от времени прямо в гуще метели блистала молния. На какой я планете? Небо полиловело, и ревущие вспышки света, казалось, поджигали снег, словно мы находились на пыльных лунных равнинах. Деревья цеплялись когтями ветвей за мокрую вату неба. Осажденная непогодой, я оставалась книжной девочкой, университетской заучкой. Я заполняла день книгами, убегая в них, как в кроличью нору. Все двенадцать дней ко мне наверх просачивались рождественские гимны из радиоприемника с первого этажа: «И сила, и слава…» (и я пошла читать Грэма Грина, который входил в программу курса по британской литературе). «Дева родит Сына, Иммануила…» (и я взялась за «Критику чистого разума»). Иногда дни становились совсем пресными и бесплодными, и я обнаруживала, что читаю Горация. Впрочем, в промежутках между книгами я брала электрогитару, надевала наушники и битый час запиливала риффы, экспериментируя с ревербератором. Меня всегда изумляло, сколько всего можно выжать из четырех струн. Я начала с виолончели, когда была еще совсем маленькая, и дальше только деградировала. Старина Боб стоял в углу и — я готова была поклясться — подмигивал. Играть на гитаре неизмеримо легче. Все равно что девчонке пописать — для этого даже стоять не надо. Можно лежать на полу и бренчать по струнам одним пальцем, как Джеймс Джемерсон волшебным когтем. Я могла воображать себя Джейко Пасториусом из Weather Report, особенно в такую погоду. Рапортуем прямо из глаза бури! Или тоже Джейко, но в «Хиджре». Моя хиджра будет здесь! Или Мишель Ндегеоселло — ее низкому голосу я умела подражать, но выходило не очень похоже.
День кончался и начинался снова, как скучный ремейк. Отопление включалось и выключалось.
Я не пыталась увидеться со своими немногочисленными друзьями из числа бывших одноклассников. В моем воображении они рисовались скучными, отупевшими незнакомцами. Осенью я написала записку одной из них, Кристал Банберри, которую мы безо всякой видимой причины прозвали Кристал Беррибан. Ее отец всю жизнь работал на фабрике туалетной бумаги, и когда вышел на пенсию, получил не только право на бесплатную туалетную бумагу до конца жизни, но и диагноз: рак прямой кишки. А потом и колостому. «Демонтаж канализации», как выразилась сама Кристал. Она написала мне, предлагая бесплатную туалетную бумагу, потому что отцу, конечно, бумага была уже не нужна, и семья ее раздавала. И я в ответ послала письмо с соболезнованиями, хотя отец Кристал на самом деле не умер. Годом раньше я побывала на свадьбе одной из своих подруг, Марианны Стерч. Она сама была в платье без бретелек, расшитом блестками, а подружки невесты — в ярких цветастых нарядах, которые подошли бы молочнице из порнофильма: с огромным вырезом и шнуровкой на талии. Что-то вроде обувных шнурков. «Такое могла бы сделать Скарлетт О’Хара из занавески для душа, если бы хотела охмурить водопроводчика», — сказала моя мать, оценив крикливое уродство этих одеяний даже сквозь пелену слепоты. Туфли у нас были из белой лакированной кожи, которую Марианна звала клокированной (я так и не поняла, нарочно или нет). Не только платья, но и вся свадьба, которая проводилась в гостинице «Рамада» в арендованном зале, была ужасно пошлой, так что вчуже становилось неловко. Пробыв там полчаса, я поняла, что никогда в жизни не захочу замуж. Невеста держала в руках подобие жгута из розовых и золотых гладиолусов. На самом деле это были всего три скипетроподобных стебля с желтыми и персиковыми цветами. Они напомнили мне о матери, и у меня все поплыло перед глазами. После этого я уже не находила в себе сил позвонить Марианне — она и ее муж Брэндон Брезна уехали на медовый месяц в Орландо и Канкун. Круиз «все включено», пять дней, четыре ночи, распланированный так, что вздохнуть некогда, — и наши с Марианной пути больше не пересекались, особенно если учесть, что я безвылазно сидела дома, как отшельница.