— А как насчет позволить ей греметь?[14]
— То же самое. Мне кажется, свобода просто должна быть свободной. С какой стати мы должны ей что-то позволять? Как будто она сидит под замком, а потом ее выпускают, и она как набросится на человека!
— Тебе нравится в университете, да?
Высоко в кронах деревьев сидели, как опухоли, беличьи гнезда — летом скрытые, теперь они стали видны. Построенные из плоти деревьев, но все же чужие и завистливые.
— Квазинравится. Ты в этом году охотился?
Брат никогда особенно не любил охоту. Как же он будет в армии?
— Не-а.
— А как же контроль численности животных? — Этот расхожий довод в пользу охоты меня всегда смешил.
— Ну, вообще-то в этом году я участвовал в программе раздачи презервативов оленям.
— Замечательно! — Я пыталась изобразить смех убедительней моего обычного довольного хрюканья, но получилось нечто вроде взрывного фырканья, переходящего в блеяние.
Мы шли дальше по обочине обледеневшей дороги, мимо березовой рощи. Роща издали походила на сигареты в пепельнице матери, едва раскуренные и сразу потушенные в жидкой грязи. Мальчишеская жизнь брата казалась мне одинокой и трудной. Его улыбка по-прежнему обнажала кривой зуб. Все потому, что у родителей хватило денег на ортодонта лишь для одного из нас, и они пошли дочери, ведь для девочки внешность — это очень важно. (Выброшенные деньги! Выброшенные на меня, неулыбчивую девчонку, которую, я была уверена, ни один мужчина никогда не захочет, в смысле по-настоящему.) Мне достались ортодонтические скобки. Брату — тяжелый труд. Объем работ по ферме, который на него взвалили, неизмеримо превосходил все, что ожидалось от меня, и я понимала, что ему живется тяжелее моего, хотя он был симпатичный мальчик, в целом смышленый, с кучей друзей. В детстве он хотел завести собственный бизнес, когда вырастет. Много лет назад он даже разработал бизнес-план гостиничной сети. Поскольку его главным соперником должен был стать концерн «Ямакс Инн», он в духе конкуренции дал своей сети название-антоним: «Аминь аут».
Однако в нем жило то же одиночество, что и во мне, хотя он всегда был любимчиком матери. И что оно ему дало? Любовь моей матери бесполезна.
Мы пролезли через калитку в дальнем конце наших владений и пошли по наполовину замерзшей коровьей тропе, кое-как выровненной старыми корнями и камнями, образующими ступеньки. Мушка пролетела мимо моего уха и исчезла. Я впервые видела муху на Рождество. Я хлопнула рукой по воздуху, пытаясь ее поймать и чувствуя, как нас учили на втором семестре курса по искусствоведению, сюрреализм наложения двух обыденных вещей друг на друга. Таково наше будущее.
Мы прошагали вниз по склону мимо рощи платанов и дубов (детьми мы, бывало, оживляли в душе смутные фобии горожан и, бездумно вопя «Дуб! Труп!» неслись через подлесок, захваченные самодельным ужасом, в котором не было страха) и теперь виляли меж мелколистных вязов, двигаясь к старому рыборазводному садку, на котором в былые зимы катались на коньках. Это был мельничный пруд XIX века, давным-давно утративший желоб. Одно лишь старое мельничное колесо стояло, прислоненное к дереву, покрытое беличьим пометом. Бывало, зимой мы съезжали на санках по снежной тропе до самого садка. Сейчас тут совсем не было снега, только свалявшаяся жесткая трава, земля да сухие стебли дягиля, молочая и монарды, обрастающие ледяной коркой. Брат временами удил рыбу в садке, даже зимой; удил даже в ручье, хотя рыба там осталась только совсем бросовая, и вообще глупо заниматься подледным ловом в ручье. Но летом я всегда любила эту тропу и иногда, если не было мошкары, ходила вместе с братом, сидела рядом на берегу в высокой траве, среди россыпи розовых цветочков эхинацеи, и пересказывала сюжет, например, фильма с Сэмом Пекинпа, который никогда не видела, а только читала о нем статью в «Деллакросской воскресной звезде», перепечатанную откуда-то еще. Кузнечики размером с большой палец сладостно и монотонно пели в кустах. Иногда мы видели бабочек, совершенных и прекрасных, как праздничная заколка — так и хочется надеть. Вокруг нас и над нами зеленые листья влажно вспыхивали в лучах заходящего солнца. В этой зеленой пещерке я пересказала весь сюжет «Соломенных псов».
Но выгоняли нас оттуда насекомые. «Мухи размером с уток-насильников!» — говорили мы. Комары с телами полосатыми, как у тигров, и бородами мохнатыми, как у ирисов, крылья и ноги — неопределенно-тусклые, как волоски на мальчишеском подбородке, еще не знающем бритвы. Суставчатые ноги — как усики орхидеи, крылья — как полозья гномьих саней. Я была одержима их ужасностью, их полетом, все мое отвращение концентрировалось в них; подвешенные в воздухе, как мобили, пикирующие, как истребители, они были сконструированы зловеще; они жаждали цвета; они участвовали в самом печальном сценарии поведения животных, какой только бывает. Однажды я прихлопнула особо крупного комара у Роберта на спине и раздавила пять, уже насосавшихся крови, под рубашкой.