Уже казалось, что город сбрасывает черно-белое покрывало зимы, открывая пеструю пижаму сумасшедшего. Малиновки еще не прилетели, кардиналы насвистывали брачные песни. Редкие уцелевшие сугробы стали грязными от дождя. Лишь единожды поздний снегопад укутал город бесшумным одеялом, мертвой тишиной. Зима ненадолго напомнила о себе, прежде чем уйти навсегда. Просто небольшой
Но скоро природа возобновила путь от крокусов к нарциссам, а от них — к пионам. Цветам, которые по замыслу должны были впечатлять лишь насекомых, но по случайности чаровали меня, и не только меня. Начали оживать сады. Каждый третий день светило горячее лимонное солнце, и газоны зеленели от дождя и талой воды. Парни из студенческих братств переоделись в шорты, а во дворах все было сине от пролесок. Но все же в тенистых северных углах иногда попадались маленькие сугробики, покрытые черными оспинами, такие плотные и слежавшиеся, что никак не могли растаять. Словно снег прошел некий биохимический процесс и изменился, стал новым веществом, как марсианский кремнезем, который на самом деле — остатки какой-то бывшей воды.
Волнистые толстые листья тюльпанов рвались прочь из клумб и выпадали наружу под углом вместе с тугими бутонами, похожими на пули. (Только самые большие тюльпаны стоят прямо, сказала я Рейнальдо, когда мы целовались; ночью он придавливал меня, и я возносилась в такие высокие и звездные небеса, что боялась, не сокращает ли это мою жизнь. Я помнила, что астронавты, по слухам, живут не особенно долго.) Ранние тюльпаны застыли посреди шоу из листьев, лепестки — как неподвижные молитвы, зажатые в кулаке лепрекона. День святого Патрика пришел и прошел, а я не выпила ни одной кружки зеленого пива. Мои дни и без того были заняты и забиты до отказа, а без Мерф, которая совсем пропала — остался лишь восковой запах ее нечистой щетки для волос, что до сих пор валялась в ванной вместе с черной зубной нитью и кучей других мелочей, — какой смысл в зеленом пиве?
Благодаря прогулкам с Мэри-Эммой я замечала буйство садов и мягкость воздуха. Расцвели и поникли гиацинты, толстые растительные шмели, противоречащие законам физики, — «Мама, смотри, я летаю!» — гравитация быстро показала им тщету подобных устремлений. Желтые нарциссы высыпали кучками под деревьями, и холмы в парках порозовели от весенних флоксов. Там, где в июне будут сорняки и клочковатые кусты, сейчас цвели форзиция и звездчатые фиолетовые васильки. Я ходила проулками, чтобы заглянуть в чужие сады, и если не обращать внимания на разноразмерные мусорные контейнеры, проулок был совсем как проселочная дорога в Ирландии, во всяком случае — судя по виденным мною изображениям проселочных дорог в графстве Керри. Я созерцала сюрреалистические подвески сердцецвета и водосбора, крохотные причудливые фонарики в самых негостеприимных местах, поближе к нагретому бетону. Они будто тянулись к небу и к земле одновременно. Когда никто не видел, я срывала цветок для Мэри-Эммы. Их, как львиный зев, можно было превратить в маленькую говорящую марионетку. У каждого цветка была изящная и хрупкая «нижняя челюсть» на упругой подвеске; если сжимать и отпускать, он как будто открывал и закрывал рот. Я могла разыгрывать небольшие сатирические сценки с участием своей матери в грузовике на фермерском рынке. Для этого даже не нужно сидеть в настоящем грузовике.
— Мэри-Эмма, смотри!
И она смотрела. Какое счастье — всюду таскать с собой маленькую девочку. Почему моя собственная мать этого не знала? Может быть, в наших жилах навеки застыл избыток зимы.
При виде енота, прячущегося в придорожную канаву, Мэри-Эмма показывала пальчиком и кричала:
— Смотри! Мультики!
Бородатые ирисы, карликовые ирисы и первые комары появились одновременно, все украшенные переливчатым полосатым серо-фиолетовым плюмажем, Где же бородатые карлики, чтобы придать клумбам семантическую полноту? Впрочем, в некоторых дво рах стояли керамические бородатые гномики, как в Германии.
Крепнущий свет играл на новеньких листьях, и гу стой грудной запах сирени накатывал волнами на разные тропы, по которым мы бродили. Влажный аромат жимолости висел над мусорными контейнерами. Я даже познакомилась с троицей, живущей по соседству, — с приходом весны они наконец вылезли на свет и оказались очень красивыми. Женщина — я вспомнила, что ее зовут Кэтрин, — улыбнулась Мэри-Эмме. Но Мэри-Эмма не улыбнулась в ответ, а спряталась за моей ногой.
— Она никогда со мной не здоровается, — заметила женщина, Кэтрин. Двое мужчин ушли вперед. — Надеюсь, это не потому, что я белая!
Я смотрела на эту безумную любительницу Сати. Я хотела сказать, но не сказала: «Вообще-то среди ее знакомых полно белых, в том числе ее собственные родители!»