Я начала прокладывать тайные тропы к Рейнальдо. Необязательно ходить по главным улицам. Проулками, по задворкам, мимо цветущих кустов, мусорных ящиков и контейнеров для вторсырья, таща Мэри-Эмму в навороченной американской колясочке по ухабам и выбоинам, я могла добраться к нему невидимкой. Мы нежничали и болтали, он готовил перечный соус или утренний карри, который я тогда считала бразильским блюдом, и мы ели. Мэри-Эмма играла. Рейнальдо по-прежнему снимал ее — для заданий по курсу фотографии, — но больше не давал снимки мне, только показывал. И снимал он в основном со спины, когда Мэри-Эмма разглядывала что-нибудь, вертя в руках, — пепельницу, будильник. Узнать ребенка по такой фотографии невозможно. Рейнальдо играл с Мэри-Эммой в футбол, учил ее словам и песням. Когда мы уходили, он всегда говорил «чао», и Мэри-Эмма стала, подражая ему, махать на прощание: «Сяо, Энайдо!»
На пути домой Эмми часто задремывала в колясочке. Я сразу относила ее наверх, в чердачную детскую, где она немедленно просыпалась. Я слышала Сару на телефоне: «…Залеченные фиги, томленая вепрятина с сушеными вишнями “Попробовать и умереть”, угу, телячьи железы с каштанами… Прямо какой то пир у шерифа Ноттингемского! Я что имею в виду, сейчас весна. Где в этом меню весна? Где молодой картофель, где спаржа, где улитки папоротника, где дикий лук, где легкая уксусная заправка, где ру? Как насчет того лимонного шербета с посыпкой из рубленого базилика?»
В рассеянности и еще потому, что Мэри-Эмма сейчас все равно не заснула бы, я сочинила песенку со словами «где улитки, где заправки», в такт которой полагалось хлопать в ладоши. Когда Сара слезла с телефона, мы с Мэри-Эммой спустились вниз и исполнили эту песню для нее. Мы рисковали — Сара могла подумать, что я над ней насмехаюсь, но не подумала. Во всяком случае, я на это надеялась.
— Мама, холёсяя песня? — спросила Мэри-Эмма. У Сары, кажется, песня вызвала смешанные чувства, и в ее смехе слышался слегка истерический надлом веселья и смущения одновременно.
— Хорошая, наверно, — ответила она, и Мэри-Эмма подбежала, обхватила ее ногу обеими ручками, прижалась щекой к бедру. Сара погладила девочку по голове.
— Этот ресторан сводит меня с ума, — рассеянно сказала она. — Меня только что обвинили в изнасиловании лесной природы. Из-за улиток папоротника. А из-за телятины один официант бегал по кухне и тоненько мычал: «Ма-а-ама, ма-а-ама!»
— Мама! — радостно повторила Мэри-Эмма, и Сара улыбнулась.
— Это в каком-то смысле смешно, — я пожала плечами. — Хотя и грустно.
— Мы обновляем меню всего-навсего раз в неделю, почему это каждый раз стоит таких трудов? А прогулы! Один только помощник шеф-повара… Я уж не говорю про официантов. Я буду сохранять все сообщения голосовой почты, в которых сотрудники объясняют, почему не придут сегодня на работу. Сделаю компакт-диск и врублю на полной громкости на новогоднем корпоративе. «Я сегодня не приду, я харкаю кровью…»
— Мама, — проворковала Мэри-Эмма — возможно, желая сделать так, чтобы нога матери из каменной стала обыкновенной.
Сара продолжала гладить Мэри-Эмму по голове, но при этом крутила собственной головой.
— Когда я вот так кручу шеей, там что-то пугающе хрустит, — она вроде улыбалась, а вроде и нет.
— Со мной тоже такое бывает.
— Ах, — сказала Сара, закрыв глаза. — Год от года мы слишком часто подаем оленину с физалисом. Она выглядит как грязная каша, которая зимой падает с колес.
Однажды я привела Мэри-Эмму с прогулки, и дома оказался Эдвард. Он был один и смеялся с кем-то по телефону. Повесив трубку, он остался в хорошем настроении.
— Папа, — безрадостно сказала Мэри-Эмма, но все же потянулась к нему, и он подхватил ее на руки.
— Ну что, как прошел день? — спросил он скорее меня, чем ее.
— Хорошо, — ответила я.
— Холёсё, — повторила Мэри-Эмма и начала самостоятельно расстегивать курточку. Я подошла помочь — Мэри-Эмма все еще сидела на руках у Эдварда. Нам с ним пришлось маневрировать синхронно.
— Как вообще дела, хорошо? — тепло спросил меня Эдвард.
— Ну вроде бы.
— Много забот?
Я не понимала, откуда вдруг взялся этот интерес к моим делам. Может, я кажусь угрюмой и подавленной? Невосприимчива к его шарму?
— Ну, трудно сказать. Учеба, конечно. — Чтобы он не подумал, что я жалуюсь на чрезмерную нагрузку от работы в дополнение к учебе, я поспешила добавить: — И еще мой брат надумал идти в армию.
— А.
— Я очень надеюсь, что он передумает. — Это была правда. — Ну и, наверно, это меня заботит.
Вообще-то нет, но должно было бы. Почему же не заботит?
— Там из него сделают мужчину. Научат жизни. Все, что не убивает человека, делает его сильнее.
Последние слова прозвучали очень банально — доморощенный Ницше кухонного масштаба.
— Да, но что, если его именно убьют?
И между нами проскочила бледная искра понимания. Какое-то прошлое, какое-то будущее, подробности которого я еще не могла знать, но все они с грохотом вламывались в комнату и сталкивались, покрывая наши щеки смертельной бледностью. Лишь голос Мэри-Эммы — «Папа! Молёзе ёга!» — вернул нас к теплым крошкам сегодняшнего дня.