Так что я промолчала и только смотрела вслед Кэтрин, спешащей догнать своих мужчин.
В резиденции Торнвуд-Бринк на клумбах цвело нечто невиданное: высокие голые стебли, увенчанные пурпурными шарами, собранными из пучков-соцветий. Они напоминали зонды, или стражей, или газовые шары, или волшебные палочки. Красивые нахальные ботанические бандиты. Они назывались «скорода» и были на самом деле проростками лука-мутанта. Луковицы как у обычного репчатого лука, но неуязвимы для белок. Эти цветы предназначались для создания отдельных ярких пятен, но Сара щедро засадила ими весь периметр дома. Получилась броская, густая, как сад, ограда, словно лес телевизионных антенн.
— Гляди-ка! — воскликнула Сара — она стояла у открытой парадной двери и тащила из почтового ящика листок с печатным текстом. — Ботаники-наци вернулись! Оказывается, у меня в саду растут крушина и бородавник, и мне велят живо от них избавиться! Понимаешь, с ботаниками-наци беда в том, что они только начинают с растений…
В соседнем саду бесились, играя, собаки. В небе закладывали виражи гуси, возвращаясь с зимовки, и их трубящий альтовый лай звучал как жалобный скрип телеги.
— В прошлом году они меня доставали с ворсом газона! Они заявляли, что я кошу траву не в ту сторону, у меня травинки наклоняются не туда и я порчу вид всего квартала! Я косила вот так, — она склонилась всем телом, показывая направление, — а надо было вот так, — и она отклонилась в другую сторону. Негодование наполняло ее жесты упругой энергией танцора. С приходом весеннего тепла она уже не могла прятать худобу под толстыми свитерами.
Из всех фотографий Мэри-Эммы, сделанных Рейнальдо, мне больше всего нравилась та, на которой девочка смотрела вверх, в объектив, с радостью и надеждой. Я заказала напечатать этот снимок, потом отправилась в «Уолгринс» с самой Мэри-Эммой на буксире и купила блестящую красную рамочку «Сделано в Китае». Чернокожая кассирша мимоходом взглянула на меня, потом на Мэри-Эмму и сказала:
— Заплетайте ей косички. Черные девочки последний раз носили афро году в семьдесят втором.
И сунула мне чек, пряча глаза. Я унесла покупку к Саре, вытащила фотографию из рюкзака, вставила в рамку и водрузила на обеденный стол в качестве подарка. Голос Сары доносился из кухни — она висела на телефоне, утрясая формулировки меню текущей недели.
— В чехольчиках из бекона? Ни в коем случае. Это звучит как… Ну не мне вам объяснять, как это звучит. И ревизуйте курицу: к ней прицеплено слишком много прилагательных. Как будто мы юлим.
— Кто там? — шепнула я Мэри-Эмме, указывая на стену между нами и кухней, в сторону Сариного голоса.
— Мама, — заулыбалась она.
— А это кто? — я ткнула пальцем в фотографию на столе.
— Эмми! — радостно воскликнула девочка.
— Правильно! — И мы затанцевали вокруг комнаты. В открытые окна было слышно, как тявкают собаки, играя в догонялки. Я крутанулась в последний раз, остановилась и увидела Сару: она молча стояла тут же, в столовой. Как ни странно, я еще и чуяла ее: она пахла моими духами.
— Кто это снял? — она указала на фотографию.
Я растерялась, словно меня ударила механическая рука, никем не управляемая.
— Друг. Я думала, вам понравится.
Острый жар колол и щипал мне глаза. Я только хотела сделать приятный сюрприз, но на меня вдруг навалилась усталость. Я снова поглядела на фото, стараясь увидеть его глазами Сары, и заметила, что Мэри-Эмма на снимке сидит на молельном коврике Рейнальдо. Только бы Сара приняла его за коврик для йоги.
— Какой друг? — спросила она строго и встревоженно. — Один мой друг, — глупо ответила я. Но тут Сара, кажется, отвлеклась. По улице мимо дома ехала машина; ехала очень медленно, хотя газовала изо всех сил. Басы стереоколонок испускали низкий грохот, выдавая рэп, вибрирующий и громкий. Играли местный хит, записанный в Трое, с такими словами: «Топай, топай! Черножопый! Начнешь возникать — будешь срок мотать!»
— Уж не знаю, кто это, — сказала Сара, — но они все время тут ездят. На этой неделе уже четвертый раз, а за сегодня — второй. Это случайно не твой друг?
— Нет. Мой друг — бразилец.
Как будто это все объясняло: невинность фотографии. невинность вообще всего. «Дева знает свою любовь, как небосвод — луга». То есть знает очень приблизительно и малой травки с высоты не различает. Голова у меня была забита посредственными стихами, далеко не все из них — моего собственного сочинения.
— Вот он опять! — и Сара бросилась к окну на улицу — видимо, в попытке разглядеть водителя, машину, крутящиеся колпаки колес, номер.
И снова повернулась ко мне:
— Ты раньше замечала, что эта машина ездит мимо?
— Я не знаю, какая это машина.
— Не важно какая, главное, что у нее грохочут басы и она притормаживает, когда едет мимо нас.