Такой снобизм я замечала даже у самых сердобольных демократов. И не могла бы утверждать, что у меня самой к нему иммунитет. Зачем вообще человеку образование, если не для того, чтобы набраться парадоксов? Во всяком случае, мне так казалось.
— Ну то есть Эдвард работает в лаборатории, но при этом не ходит в белом халате. Хотя, может, и следовало бы… А все-таки, если по-честному, в любой кухне нужен хоть какой-то уровень дисциплины. Я тебе оставила записку насчет Эмми. Она чуточку простужена. Капли тайленола и инструкции — на кухонном столе. Пока!
Она купила прицеп к велосипеду, вместо тележки, чтобы катать Мэри-Эмму. Я раскатывала с прицепом по парку, и Мэри-Эмма пела громко или под сурдинку, убаюкивая саму себя. На ухабах ее голос вибрировал. Я ехала мимо пруда, где немногочисленные чернокожие и латиноамериканские мальчишки городка удили рыбу на ужин, и думала о нелепом неравенстве между людьми. О том, что Мэри-Эмма теперь живет как маленькая афроамериканская принцесса, а эти бедные мальчики на пруду — жертвы нового общества, живущего под девизом «отойди и не гляди». Вот куда нас завел отказ от религии. Без нее мы далеко не уехали. И потому я часто восхищалась набожностью Рейнальдо. Впрочем, мальчишкам явно нравилось удить рыбу. Но я видела, что они пока ничего не поймали. И все же на дворе стояла весна, и они были молоды, и этого у них не смог бы отнять даже менеджер хедж-фонда.
В среду днем, когда я бывала с Мэри-Эммой, начинал орать полуденный свисток и собаки в соседнем дворе заходились хоровым безумным лаем, словно приветствуя самого крупного пса, альфа-самца. В среду вечером, словно отвечая эхом на свисток, дом наполнялся гостями и их разговорами. Острые осколки летели по воздуху вверх, как пыль из ковра, поднятая выбивалкой.
— Понятие «пострасовый» придумали белые.
Ну вот, опять. Вся эта компания начинала звучать как заповедник либералов, обнесенный умозрительным забором.
— Очень много что придумали белые.
— Это все равно что постфеминизм или постмодернизм. К слову «пост» прибегают те, кому надоел разговор.
— А поднятые вопросы остаются нерешенными, потому что они не решаемы. Это не такой разговор. Это просто болтовня о насущном. А если поставить перед ним «пост» — что это значит? Это значит, что ты говоришь: «Заткнись, нам надоело, мы устали и пошли спать».
— Кто отвергает религию, тот отвергает черную культуру.
— Здешняя черная культура — это всего лишь культура американского Юга, перемещенная на Север, вот и всё.
— Нет, совсем не всё.
— Черные сохранили здесь американский Юг — его кухню, его словечки, его акценты — лучше, чем переехавшие сюда белые южане.
— Это почему же?
— Э… Разве не очевидно?
— Потому что белые южане живут среди белых северян? А черные согнаны в кучу в сегрегированных районах?
— Я здесь говорю от имени народов потаватоми, онеида, чиппева, виннебаго, хо-чанк. Я пришел, чтобы сказать вам: мы не могли интегрироваться как следует, потому что нам не давали настоящей работы, особенно рядом с вами, в ваших домах и на вашей земле. Нас посылали только на строительство мостов и высотных зданий. Ваше отношение к нам с самого начала даже нельзя назвать эксплуатацией. Это целенаправленное уничтожение.
— Дэйв, сядь. Ты белый чуть менее чем полностью.
— Разве не по этому поводу сказано: горшок над котлом смеялся, а оба черны?
— Я думаю, когда горшок смеется, он просто старается выразить дружелюбие к котлу. Кроме того, эта пословица демонстрирует привычку котла обвинять горшок в лицемерии.
— Мы не можем исправить историю. Надо работать с тем, что у нас есть сейчас.
— Сейчас у нас есть белые бабка и дед моего сына, которые только недавно удосужились добавить его в завещание ко всем прочим внукам. И теперь хотят, чтобы ими за это восхищались. Господи, ему десять лет. Им понадобилось десять лет!
— Сейчас у нас есть самодовольные типы, которые заявляют: «Мне все равно, какого цвета у человека кожа — хоть черного, хоть зеленого, хоть фиолетового». Как будто люди с черной кожей — это какая-то выдуманная нелепица, вроде зеленых и фиолетовых.
— Сейчас, когда мы приходим с Кваме в ресторан и он идет впереди меня, я вижу, как пугается распорядительница. Она его боится — тринадцатилетнего чернокожего парня, который пришел в ресторан. Я белая, поэтому они не знают, что я его мать и иду прямо за ним. Они не знают, что я их вижу. Но я вижу то, что Кваме испытывает постоянно. При виде свитшотки и капюшона хостесса хватается за пейджер, а потом сдавленным голосом говорит: «Что вы хотели?» Не «Поужинать желаете?» и не «Добрый вечер».
— У меня в багажнике машина времени.
— О, я знаю. И еще все родственники обожают их, когда они маленькие, но стоит им подрасти, смотри в оба: перед ними оказывается чернокожий парень или афроамериканская девушка, живая и дерзкая. Черный подросток с высоким уровнем сексуальности им до такой степени не ко двору!
— Знаешь, что я тебе скажу? Белые подростки тоже не подарок.
Смех.
— Но что это: расизм или неопытность в общении с другой расой?
— Ну вот, мы опять об этом.
— Девочкам тоже нелегко приходится.