— Ницшеанская философия не опускается до таких мелочей, — сказал Эдвард, направляясь к холодильнику. Он вдруг снова превратился в ученого. — И тебе не следует. Философы любят повеселиться, а вот прибирать после их веселья приходится кому-нибудь другому. Но я тебе скажу кое-что начистоту. Не будь сторожем брату своему. Не стоит переживать за братьев. Уж поверь на слово человеку, у которого есть сестра. Переживай за себя. А братья? Они за тебя переживать не будут.
Учеба то наводила тоску, то захватывала. Я делала конспекты, как требовали преподаватели. В библиотеке я писала на полях книг: «природа равняется беспорядку». Я писала: «предопределение или свобода воли». Я писала: «модернизм как аргумент против современности». Я бесконечно слушала музыку из фильма «Список Шиндлера». Потом — из фильма «Мост через реку Квай». Но по большей части я сидела у себя в комнате наедине с Руми. Мерф по прежнему блистала отсутствием, хоть однажды и прислала мне имейл с описанием длинной ссоры между ней и бойфрендом, а затем поцелуев и прочих покаянных актов, снова склеивающих пару. Пришел и еще один имейл, от брата. «Дорогая сестра. Возможно, ты единственная способна меня отговорить, но только если захочешь. Мне сдается, что во всем свете только я один реально хочу чего-то в связи с моей собственной жизнью. Я хочу совершить что-нибудь настоящее. Мне все равно, в какой точке земного шара я в результате окажусь, лишь бы не в округе Делтон».
Вслед за этим он прислал другой имейл, который начинался словами: «Пожалуйста, прочитай этот имейл, а предыдущий игнорируй», и я проигнорировала первый, но как-то не собралась прочитать второй, поскольку ни в одном послании брата до сих пор не углядела ничего особенно опасно безрассудного.
Весна согрела воздух. Свет сыпался с неба, как сахарный песок из сахарницы. Если я ночевала дома, а не у Рейнальдо, он звонил мне ночью.
— Ты спишь? — неизменно спрашивал он.
— Нет.
— А по голосу похоже, что спишь. Ну-ка, быстро: сколько пальцев я показываю?
Он неизменно смешил меня.
Ной, Ной, унитаз помой. При виде меня Ноэль выключил пылесос.
— Наконец-то мой день рождения. По правде. Ради такого случая я положил в пылесос саше пачули.
— Ну что ж, поздравляю, — сказала я, и мы с Мэри-Эммой — я держала ее на руках — спели деньрожденную песенку по-португальски. Заключительные слова — «Muitas felicidades, muitos anos de vida!» — мы допели выразительно и с большим жаром, потому что концовка мелодии напоминала мне In-A-Gadda-Da-Vida. За спиной послышались аплодисменты. Я обернулась.
Там оказались Сара и Эдвард. Улыбался только Эдвард.
— Очень мило, — сказала Сара, глядя на меня. На ней был золотой свитер с рельефом — тугими шишечками наподобие морских узлов, — и худые руки в рукавах напоминали кукурузные початки. Она не сняла поварской колпак из плотной хлопчатобумажной ткани. — Что это за язык?
— Португальский, — ответила я. — Кажется.
— Португальский, — кивнула Сара.
— У меня сегодня день рождения, — влез Ной, пытаясь меня выручить.
— Правда? Ну с днем рождения, милая моя Ноэль! — она поцеловала его в щеку, обняла за плечи и не стала убирать руку. Было видно, что он работает у нее уже много лет.
Ной указал на Сару, обращаясь ко мне:
— Я ее обожаю!
— Да, миленький, но ты снова оставил банку диет-колы в морозилке, и она опять взорвалась.
Сара упрямо не желала улыбаться. Во всяком случае, широко улыбаться.
Я развернулась и двинулась с Эдвардом и Мэри-Эммой назад, на кухню. Эдвард качал головой:
— Вечно у него одно и то же с диет-колой.
Я пошла к микроволновке — разогреть маффин для Мэри-Эммы, но вдруг Эдвард остановил меня касанием руки:
— Смотри. Там мотылек.
Эдвард нажал «пуск», не загрузив микроволновку, — желая посмотреть, что будет с мотыльком. Такой садизм под маской любознательности — нездоровая страсть к экспериментам, характерная для некоторых врачей, для скучающих мальчишек, для маньяков. Вот и у Эдварда она была. Мотылек не пострадал. Он не забился в конвульсиях и не самовозгорелся, как мог бы спрогнозировать бессердечный искатель знаний. Как спрогнозировала я сама. Может, во мне тоже погиб безумный ученый? Мотылек вообще ничего не делал — только сидел, прилипнув всем телом к стенке микроволновки изнутри. Вероятно, несчастная тварь испустила дух уже давно. Я убрала ее останки бумажным полотенцем и разогрела полдник Мэри-Эммы.
— Ну я же должен был посмотреть, — сказал Эдвард.
Мысли о Бонни тревожили меня. По ночам она мне снилась. Она все время приближалась, желая что-то сказать, но никак не говорила. Она плавала в воздухе. Она разбухала и росла. Она врывалась из смежных комнат. Сначала не было никаких дверей, а потом внезапно дверь появлялась и поглощала ее. Бонни всегда являлась с пустыми руками. Она все толстела. Одета она была в бледно-серое — цвет пластика офисной техники, всяких там ксероксов и принтеров. Она молчала. Мне ни разу не удалось вытянуть из нее хоть слово.
В резиденции Торнвуд-Бринк часто звонил телефон, я подходила, на том конце долго молчали и вешали трубку. Потом звонки вроде бы на время прекратились.