— Это определенно позволяет прочувствовать, что такое быть афроамериканцем в нашем мире.
— Ну, и да и нет.
— Спасибо.
— Извините, я опять про волосы. Тут раньше упоминали, что кто-то есть, какая-то женщина, которая умеет работать с волосами чернокожих? Мне нужен адрес. Меня шпыняют за то, что Эмми ходит с афро.
— Да, нужно заплести косички.
— Эльва на Южной Вязовой умеет, она очень приятная и любит детей. На Рождество она ходит по ночлежкам для бездомных и стрижет бесплатно — всех подряд, белых и черных.
— Это Сара Воан поет?
— А кто ж.
— Вы только послушайте, как она скэтит.
— А ты еще утверждаешь, что никакой черной культуры не существует.
— Утверждаю.
— Ты хоть раз слышал, чтобы Джулия Эндрюс скатила?
— Я считаю, что и никакой гей-культуры, белой культуры, женской культуры и так далее не существует. Это просто…
— Мечтать не вредно, детка.
— Ты вообще хоть раз слышал Джулию Эндрюс?
— Эй, у кого голубые серьги, той не нужны голубые глаза.
Я совсем не понимала большую часть того, что они говорили. Но иногда задним числом удавалось понять что-то из контекста. Отдельные фразы, как слой песка, нарастали в глубине памяти, плавились и сливались в прозрачные стеклышки. Я знала, что такое скот. А теперь я узнала, что такое скэт[26].
— Воан берет «Осенние листья» и превращает их в «Поминки по Финнегану».
— Это твой аргумент?
— Да. В каком-то смысле ирландский — за пивом. Я пью пиво.
— Когда мы въезжали во Францию, пограничник очень растерялся. «Но послушайте, — сказал он, словно открывал нам глаза на что-то такое, чего мы сами до сих пор не замечали. — Вы белая, а ваш сын черный — разве такое может быть?» Будто это невозможно с научной точки зрения или будто мы сами понятия не имели, какого цвета у нас кожа. Мне пришлось сказать по-английски, очень сердито: «Так выглядит американская семья!»
— Остальной мир не понимает, до какой степени неуправляемо разнообразна эта страна.
— И это разнообразие еще больше обостряется из-за капитализма.
— И из-за Карла Роува[27]. Я однажды была в ресторане и увидела, что за несколько столиков от меня сидит Карл Роув. И битых пять минут думала: «Я ведь могу взять этот нож для разрезания мяса и изменить ход истории. Прямо сейчас».
— И?
— Ну вы же видите. Я предпочла сохранить свободу. Кто-нибудь хочет тимбаль?
— А они с мясом?
— Ой, ну хватит уже про мясо. Представляете, она реально пошла и вступила в общество защиты животных.
— Пока нет.
— Нет? Это хорошо. Помяните мое слово: через десять лет они получат Нобелевскую премию мира. В прошлом году я отводил на это пятнадцать лет, но, похоже, климат меняется очень быстро в их пользу. Обоснование будет такое: гуманное обращение с животными неминуемо способствует более гуманному обращению с людьми.
— Не люблю я этих защитников прав животных.
— Угу, я тоже. Они сразу же принимаются уподоблять животных чернокожим. Они говорят: «Точно так же когда-то обращались с чернокожими». Ты отвечаешь: «Но чернокожие — люди». А они тебе: «Да, теперь мы об этом знаем, но тогда считали по-другому». А ты: «Нет, уже тогда многие об этом говорили. А вот сейчас, насколько мне известно, никто не утверждает, что корова — личность».
— Да ты видист!
— Некоторые австрийцы утверждают, что шимпанзе — тоже люди.
— Я вообще молчу про исследования приматов. Столько желающих определить чернокожих в одну кучу с обезьянами. Вообще со зверьми.
— Так даже с евреями поступали.
— Ну, австрийцы…
— Что значит «даже»?
— Ничего. Я имею в виду, даже с курами. Я слышал, как защитники животных уподобляют нынешнее обращение с курами тогдашнему обращению с евреями.
— Ну а как еще их заставить спокойно сидеть по гнездам и считать деньги? Только отрезать ноги, иначе никак.
— У тебя слишком черный юмор.
— Нельзя говорить «черный юмор», это расизм.
— А вы замечали, когда человек говорит: «Я не расист», то сразу понимаешь, что он именно он и есть?
— Это есть такие совершенно незамутненные мужчины, они заявляют: «Я не сексист», и так и хочется сказать: «Милый, да кто же ты еще?»
— Хорошо бы люди разобрались с терминологией и начали говорить «родившие родители», а не «биологические». Мы все биологические.
— И это часть общей проблемы.
— Еще я не люблю, когда говорят «усыновить» в применении к животным. В приютах для животных это слово употребляют все время, но оно приводит в замешательство усыновленных детей.
— Я однажды слышал, как Исаак Башевис Зингер говорил о курином холокосте.
— А есть еще этот, Питер Сингер.
— Ты уверен, что не имеешь в виду Пита Сигера?
— Я про специалиста по этике, что призывает усыплять младенцев с врожденными уродствами, но не ест мяса.
— А, этот. Он настоящая лошадиная задница.
Я видела много лошадиных задниц. К ним привешен сноп хвоста, который, как самостоятельное живое существо, смахивает мух.
— Слишком много Зингеров.
— И таким образом мы плавно вернулись к Саре Воан. Да, я съем тимбаль.
Я видала горшки. Я видала конские задницы. А вот тимбалей не видела никогда.
— Слишком много Сар.
— Сар много не бывает!
— Слишком много тимбалей. Пожалуйста, съешь еще одну.