— Есть такое рассуждение. Якобы люди так жестоки друг к другу, что, пока мы с этим не разберемся, мы никогда не сможем прилично обращаться с животными.
— А еще, как я уже говорил, есть и такое: гуманное обращение с животными заставит нас лучше относиться к людям. Мы скажем: «Погодите-ка. Такое мы даже с животными не творим. Почему же мы так обращаемся с людьми?»
— Иногда не важно, с чего начать.
— Что, теперь специалисты по этике и такое утверждают?
— Про них ничего не скажу. Моя специальность — теория молочного животноводства.
— Они заявляют: если животное не имеет возможности реализовать в полном объеме присущую ему животную природу, это значит, что с ним обращаются хищнически и чем так жить, ему лучше не жить совсем. Казалось бы, в таком случае они должны считать смерть животного актом милосердия. Но проблема не в смерти животных. Проблема в их жизни.
— Я бы сказал, что проблема именно в смерти, то есть в ее способе. Как именно забивать животных?
И тут мне почудился голос Сары:
— Забой кур в планетарных масштабах, чтобы накормить человечество. Неужели Холокост нас ничему не научил? Почему нельзя согнать их всех в кучу и уморить газом?
Снова общий смех.
— Это покажет, что в курах есть что-то от евреев. Или в евреях что-то от кур?
— Именно поэтому теперь у нас есть Израиль, детка. Мы больше не куры.
— Это не аргумент, а фигня. Даже люди не имеют возможности реализовать свою природу в полном объеме. Ты считаешь, бездомный, который спит в машине с выбитыми стеклами, реализует свою человеческую природу? Но мы тем не менее порхаем мимо как ни в чем не бывало. Поэтому все наши благие намерения яйца выеденного не стоят.
Я видела выеденные яйца. Наши куры иногда расклевывали те, что сами только что снесли.
— Я знаю только одно: ты поливаешь цветок в горшке! Господи, на цветок тебе воды не жалко. А на ребенка-калеку — жалко?
— Кому-нибудь налить воды? Как твое вино, ничего?
— Уже совсем ничего! Мне срочно нужно еще бокал!
— Я думал, мы пришли разговаривать про семьи смешанной расы.
— Соня постоянно отклоняется от темы.
Я однажды видела комическую пьеску, в которой хозяин усыпил гостя хлороформом, чтобы не слышать от него больше ни единого слова.
— Все обусловлено генетикой! Похоже, что ни возьми, за это отвечает какой-нибудь ген. Печально, но правда. Впрочем, может быть, и не так уж печально.
— А может быть, и не такая уж правда.
— Я знаю только, что наш сын от природы спортсмен. Он приемный… естественно. Ни у кого из нашей семьи, с обеих сторон, такой наследственности нет. Когда у него соревнования, мы всегда ходим смотреть. Он выглядит как греческий бог, а мы на трибуне — как лоточники.
Я слышала голос Эдварда. От своего окружения — ученые, научные сотрудники, университетские преподаватели — он перенял манеру речи. Он часто использовал слова «если вам будет угодно». Очень часто. «Назовем это рекомбинантной регидратацией, если вам будет угодно». На него мгновенно пикировала Сара: «Эдвард, можно дружеский намек? Хватит угодливости».
Долгая пауза.
— Я лучше засыплю себе глаза песком.
Некоторое веселье собравшихся. Большую часть я так и не научилась узнавать по голосам.
— Просто шутка.
— Какой еще плавильный котел? Далеко не все, что попадает в этот котел, переплавляется. Сравним два синдрома: «ЧЗР» — «черный за рулем» и «ЕЗР» — «еврей за рулем». Как вы думаете, носителя какого из них чаще останавливают и обыскивают?
— Я мало читал по этому вопросу.
— Может быть, ты вообще мало читал.
— Тому, кто прочитал всего Пруста и «Человека без свойств», простительно незнакомство с некоторыми другими книгами.
— Не сомневаюсь.
— Знаете, есть такая тонирующая пленка на окна машины, чтобы ребенок не обжегся солнечными лучами? Как вы думаете, нам такая нужна была? Конечно! Но он утверждал, что нет! Да, Эдвард, ты со мной спорил!
— Потому что ваша девочка не белая?
— Вот какая у меня охранная система: я сам. Черный мужчина в доме. Это кого угодно отпугнет.
Мягкие шаги на покрытых ковром ступеньках лестницы. Я подняла голову — я сидела на полу с Мэри-Эммой. В дверном проеме возникла женщина: темнокожая, высокая, стройная, волосы заплетены в аккуратные дреды, и голова похожа на горшок, из которого рвутся лианы. Одета стильно, сочетание ярких и темных цветов выгодно подчеркивает фигуру. Никто из детей не воскликнул «мама!», не бросился к ней. Никто не признал ее. Всего два ребенка вообще заметили ее приход. У нее за спиной возник Эдвард, коснулся ее руки, и она обернулась. Оба отодвинулись от двери, стали удаляться, исчезли.