К концу вечера, когда родители пришли разбирать детей, некоторые спрашивали, как прошел вечер, и дети отвечали «потрясно» или «паршиво». Середины не было — либо полный восторг, либо катастрофа. Мне страшно нравилось смотреть, как чернокожие женщины хватают своих мальчиков и прижимают к себе. Мне страшно нравилось смотреть, как белые отцы высоко поднимают и сажают на плечи своих чернокожих дочерей. Только Мэри-Эмма едва заметно улыбалась и молчала, глядя, как дети по одному покидают ее комнату. Снизу слышался голос Сары — она осталась на кухне наедине с Эдвардом.
— Ты разгрузил верхнюю полку посудомоечной машины, а нижнюю бросил как есть, и чистая посуда вся перемешалась с грязной. И теперь тебе нужен секс?
Может, у меня слуховые галлюцинации? Что это — заря нового мощного социального движения, идущего от корней, или маленькое, глубоко сидящее безумие? Если в лесу упали два предмета с одинаковым звуком, который из них — дерево?
Я взяла Мэри-Эмму на руки. Чистой влажной салфеткой вытерла ей ротик от следов шоколада.
— Пойди обними маму, — сказала я, поставила девочку на пол и отправила бегом на кухню, чтобы отвлекла родителей от ссоры.
А сама крикнула «Спокойной ночи» и выскользнула в дверь. Из вежливости я ушла быстро, отправилась жить собственной жизнью. Я не на «Судзуки» приехала сегодня, но все равно замотала волосы шарфом, словно для поездки. Я была
Но рядом с его домом я почуяла неладное. У него в окнах не было света. Я поднялась по лестнице и постучала в дверь. Беспокойство циркулировало в теле. Обнаружив, что дверь не заперта, я медленно повернула ручку и вошла. Рейнальдо сидел в опустевшей темной квартире, на полу посреди комнаты, освещенный экраном лэптопа. Это зрелище напомнило мне, как мы с братом по весне оборачивали старые обложки пластинок матери фольгой, чтобы поймать солнечные лучи и согнать с лица зимнюю бледность. Никакой обстановки в квартире не осталось. Ничего: ни кровати, ни ксилофона, ни стола. На стене висел единственный плакат с белыми буквами на черном фоне: «Глубокое безмолвие царило вокруг. Весь этот край, лишенный признаков жизни с ее движением, был так пустынен и холоден, что дух, витающий над ним, нельзя было назвать даже духом скорби. Смех, но смех страшнее скорби, слышался здесь…»[28] Я знала, что это цитата — с первой страницы «Белого клыка», читанного мною в седьмом классе. Я прежде не видела здесь этого плаката, хотя, может быть, он просто бросился мне в глаза, потому что теперь кроме него и Рейнальдо с лэптопом в квартире ничего не было. Рейнальдо захлопнул крышку лэптопа и посмотрел на меня или, во всяком случае, в мою сторону. Он сидел на молитвенном коврике, обращенном к востоку. Когда-то давно, в самом начале, я решила, что это коврик для йоги, как у моего брата. Я скинула обувь у двери, как Рейнальдо иногда просил меня, но не расслабилась: сердце колотилось уже где-то у горла. Мне подумалось, что от такой вибрации, пожалуй, пломбы в зубах расшатаются.
— Привет, — сказал он без улыбки и будто издалека, с той стороны огромной холодной пустоты. Он взял фонарик, который висел у него на брелоке для ключей, и осветил мне путь, а потом положил фонарик на пол — другого света у нас не было. Посмотрел в лицо и отвел взгляд. На полу рядом с ним стояла чашка чаю; он взял ее и отпил, не сводя глаз со стены. Я уже видела у кого-то точно такое же выражение лица и такое же движение. У кого? (У Эдварда. В самый первый день нашего знакомства.) Мне еще предстояло узнать, что такое выражение лица у мужчины возвещает начало конца любви. Оно показывает, что мужчина больше не старается. Его старанию пришел конец, оно скончалось. Надменная Апатия. Эти слова могли бы служить сценическим псевдонимом стриптизерки. Чувство священного, погружение, вторжение, уничтожение заурядного — все это предшествует романтической любви, а потом появляется Надменная Апатия, стриптизерка, что крадет у тебя возлюбленного.
— Что происходит? — спросила я. Ветку яблони не во что было поставить и не на что положить, и я все так же держала ее в руке. Цветы слегка обвисли, и было видно, что они уже начали умирать — этот аспект цветов я досконально изучила по произведениям живописи.
— Я переезжаю в Лондон, — сказал он. — Ксилофон я отправил тебе. Его должны привезти через несколько дней. У тебя дома Мэри-Эмма сможет на нем играть. Ну и ты, конечно, тоже.