Может, цитата из Джека Лондона — подсказка для разгадки шифра? Или сам шифр? Все стало очень странным. То, что раньше было между нами, растворялось, как кубик льда в стакане: чем меньше становится, тем быстрее исчезает. Вот как кончится мир. Меня об этом предупреждали.
— Я не состою в подпольной организации, — сказал он.
— У меня и в мыслях не было. — Хотя теперь было. Он согласился на какое-то задание. Наверно, именно в этом дело. Какой-нибудь мулла-манипулятор захватил над ним власть. Ходили слухи о том, что подобная вербовка втихомолку происходит абсолютно везде, хотя передавались эти слухи шепотом, причем иногда — как анекдоты. — Но почему Лондон?
— Англичане обладают критическим мышлением, при этом держат лицо и не склонны к жалобам. Американцы пропустили эту стадию развития, перешли от туповатого стоицизма напрямую к невротическому скулежу.
— Это не ответ, а фигня.
— Я работаю в исламском благотворительном обществе, которое помогает детям Афганистана. Больше ничего. Но они думают, что я состою в подпольной организации. Я не подпольщик. Если тебя кто-нибудь спросит, если тебя будут допрашивать после моего отъезда, скажи, что я не состою ни в какой организации.
В этом разговоре не было места вопросу: «А как же наши отношения?» Пространство разговора внезапно заполнили другие люди. Возможно, мы наконец достигли той степени близости, которая уничтожает близость.
— Ты бразилец. В какой организации ты можешь состоять? В секте приверженцев полной эпиляции?
Однажды я нашла у него дома в стопке газет каталог женского белья. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что адрес на почтовой этикетке — мой собственный. Несомненно, Рейнальдо прихватил журнал без моего ведома в один из редких случаев, когда заходил ко мне. Может быть, хотел посмотреть на грудастых моделей. Теперь, когда он, нате вам, уезжает в Лондон, всевозможные моменты, о которых я так долго отказывалась думать, вернулись, налетели стаей, словно пыльный ветер, что хлещет по глазам, выжимая слезу.
— Я не бразилец.
— Не бразилец? — Ну конечно, он никакой не бразилец. Как я раньше не догадалась? Где босса-новы? Почему он не знает ни единой строчки «Девушки из Ипанемы»?
— На этот счет я сказал неправду.
— Почему? А откуда ты?
Может быть, окажется, что он знает слова «Кашмирской любовной песни», моей любимой, которую исполняет Родольфо Валентино. Мои руки и впрямь бледны! Хоть он и не любил их под сенью Шалимара. Сердце колотилось изнутри в грудь, как пальцы по крышке стола.
— Из Хобокена в штате Нью-Джерси.
— Из Хобокена? Как Фрэнк Синатра?
Он едва заметно хихикнул, но глаза продолжали смотреть жестко, педантично.
— Даже самую первую революцию в Америке совершили люди из Нью-Джерси.
— Болезни и азартные игры. С самого начала. Мы что, на курсе американской истории?
Я взглянула в его знакомое, прекрасное лицо. Он покидал меня так же загадочно, как появился в моей жизни. Агония. Уход это как приход, только наоборот. Все в рифму.
— Ты невинна. Хотя ты не сохранила чистоту. Но все же я считаю, что ты невинна. Особенно для еврейки. Это хорошо.
— Для еврейки?
— Да.
Он говорил непререкаемо, как судья, выносящий приговор. Такой тон был ему несвойствен, и он видел, что я это поняла, и вроде бы едва заметно улыбнулся мне, выходя из роли. Эта улыбка должна была проскользнуть ко мне между строк жестко предопределенного сценария прощания.
— Это значит, что ты мне больше ничего не расскажешь, так? — Я принялась теребить подол футболки, скручивая ее в петлю. В жизни, как в кино, иногда можно ошибиться и принять робота за живого человека. — Что случилось с твоей речью? Ты не проглатываешь окончания. Как это может быть, что ты из Нью-Джерси?
— Когда узнаешь, кто ты на самом деле, перестанешь быть невинной. И другим людям будет печально на это смотреть. Все, что ты узнаешь, отразится у тебя на лице и изменит его. Но это опечалит лишь других, не тебя. Ты будешь думать, что приобрела некую мудрость, весьма ошибочно, но ошибка будет иметь определенную власть над тобой, так что ты, как ни прискорбно, будешь ею дорожить и взращивать ее.
— Может, для начала я выясню, кто юы на самом деле? — Я служила мини-баром — а не
— В джихаде, в борьбе за веру, нет ничего преступного. Преступное есть только в преступлении.
— Спасибо за исламофашистскую лекцию, о воин за веру.
— Как сказал Мухаммад, мы не знаем Бога так, как должны были бы.
— А кто в этом виноват? Точно не я и не ты! Может, Бог сам недостаточно старался с нами познакомиться. Может, ему следовало быть более общительным.