Мерф хотела срифмовать «разделись… оделись… прелесть… не целясь…».
— Как это произносится? — уточнила она. — Обелиск или обелиск?
Я не знала. Почему я этого не знала?
— Наверно, смотря какой.
Можно сказать, что мы валились под стол от хохота, но эти слова не передают и малой доли колоссального утешения, которое приносила нам музыка. Вскоре я доставала электрическую бас-гитару уже каждый вечер, и мы исполняли все песни, какие знали, в простом ключе — соль-минор или ми-минор, с риффами, которые были все равно что карабкаться раз за разом на одни и те же три ступеньки. Мы стали сочинять песни без припевов — одна сплошная, проклятая, безжалостная жалоба, куплет за куплетом, словно перекидной нож, который ходит по кругу в ссоре и не находит приюта, где бы остановиться, не находит отдыха.
Строка за строкой мы пытались складывать осмысленные слова в точные рифмы. Мы рифмовали «эволюция — поллюция», «кубический — неебический», «урагана — кургана». Получалось очень сердито, но без особого смысла. Мы сочиняли по очереди, и стихи звучали как рифмы сталкеров, мрачно опьяненных любовью, крохи надежды как пыль у нас под ногтями, и ночи сменяются днями, и все тщетно, потому что моя страсть безответна, у меня есть только ты, детка, и я цепляюсь за надежду, как за ветку, а на небе звезда, но нам с тобой не туда, вот я стою в плаще и жду тебя, а ты вообще, неужели тебе плевать, что такой любви, как моя, вовек не сыскать, и я буду вечно ждать, пока меня полюбишь ты опять. Мы дошли до стадии, когда оставалось только радоваться, что у песни нет припева.
Как-то ночью мы оделись бомжихами, раздобыли магазинную тележку, наполнили ее пивом и отправились к железной дороге, в полосу отчуждения, только для того, чтобы повыть там по-волчьи. Суфизм на поздней стадии развития, ближе к концу.
— Когда мы выпустим свой диск, знаешь что? — сказала Мерф, когда мы плелись домой. — Мы вложим по бритвенному лезвию в каждую упаковку.
— И по маленькой бутылочке джина, знаешь, такой, — добавила я. — И по пистолету.
— Ты замечательная, — Мерф обняла меня.
— Ну не знаю, у меня такое ощущение, что мне суждено быть исключительно сестрой любому парню на свете, — промямлила я. — Думаю, то, что я читала «Правила. Как выйти замуж за мужчину своей мечты» в китайском переводе, тоже не помогло.
Мерф улыбнулась, но ее следующие слова меня напугали. Она нежно взяла мое лицо в ладони и сказала: — Да ты посмотри на себя! Ты вообще ничья не сестра.
Снаружи на клумбах желтые ирисы разворачивались под солнцем, вывесив языки, рифленые, как косточки нектарина. Воздух полнился тиканьем, гулом, словно все живое собиралось вот-вот взорваться.
— Не могу понять, где Эмми подцепила эту песню, — многозначительно сказала Сара. Мы сидели на кухне. У Сары на голове была поварская шапочка, не обычная с плоским верхом, а что-то вроде полотняного чепца без полей.
— Песню?
— Про Лео, едрить его налево.
— А, да. Это я сочинила.
— Ну ничего, — сказала Сара, словно я нуждалась в прощении. Я допускала, что так оно и есть.
— Я с ней разучиваю и народные песни, — робко добавила я.
— Да, «Мы с тобою ложим шпалы». Это она тоже поет. Но тут меня беспокоят два момента: во-первых, просторечная грамматика, а во-вторых, воспевание рабского труда.
Я гадала, не ослышалась ли. Шутки Сары иногда плохо поддавались опознанию, они не были явными и обладали не слишком четким ритмом, и порой казалось, что я не сижу в одной комнате с ней, а стою на улице и заглядываю издали в окно. Я непроизвольно выпалила:
— Вы серьезно?
— В каком-то смысле, — она посмотрела прямо сквозь меня. — Сама не знаю.
И ушла наверх, словно желая это обдумать. А вернувшись, добавила:
— Дети только осваивают язык, и лучше в общении с ними употреблять правильные формы глаголов. Поэтому внимательней относись к выбору песен. Это серьезная проблема, когда растишь цветного ребенка. Такая мелочь, как неправильная грамматика, может помешать ему в жизни. Потом, в будущем.
— Да, — механически откликнулась я.
— Мы — первопроходцы. Мы делаем нечто важное, нечто беспрецедентное и невыносимо трудное.
И она опять ушла, а я отвернулась, пряча собственные слезы за дверью, потому что устала и не могла в точности понять, к чему клонит Сара.