— Тесса? — послышался обеспокоенный голосок Мэри-Эммы.
Я откопала все шотландские напевы и мрачные ирландские застольные песни, какие знала. Если кто-то звал кого-то и все такое прочее. Гулял я молоденький, украл для милки пряничка. В этих песнях было много непонятных старинных слов, но еще в них то и дело попадалось «Бонни». Когда я до него доходила, боюсь, у меня делалось заметно испуганное лицо — Мэри-Эмма только молча смотрела, чуя неладное. Я не могла понять, напоминает ли это слово ей о чем-нибудь. Впрочем, она, как обычно, хотела сама выучить все песни. «Бонни о, о Бонни-ой, Нонни-Бонни удалой». Звонил телефон, и я застывала как вкопанная. Если Сара была дома, она брала трубку, и я быстро успокаивалась, слушая разговор. «Суп из кесадильи? Нет, мы такое не подаем, это только наши конкуренты… Ну конечно, это их секретный рецепт. Они вынуждены держать его в секрете. Стоит посетителям узнать, что туда кладут, и они в жизни больше его не закажут». Но иногда она спрашивала: «Кто это?», а потом бросала трубку.
Мэри-Эмма не только перебралась из высокого детского стульчика на обычный стул с подложенной подушкой, но и спала вот уже месяц «как большая» — на футоне. Поэтому, укладывая ее днем, я часто ложилась рядом — читала ей, пела и порой сама задремывала. Иногда нас будил Ной, пробираясь с жужжащим пылесосом по дому. В кармане фартука у него светился iPod, а наушники блокировали все шумы. Я впервые в жизни увидела iPod. Когда пылесос не гудел, можно было расслышать тоненький комариный звук из наушников и голос Ноя — он сбивчиво, самозабвенно подпевал, не слыша из-за наушников самого себя, а потому казалось, что он глухой. Но все-таки я научилась узнавать одну песню, которую он слушал снова и снова. Бонни Рейтт, «Не могу тебя заставить полюбить меня опять». Вот была бы на свете песня под названием «Я могу тебя заставить полюбить меня опять», я бы ее давно уже наизусть выучила.
Ной увидел меня, заулыбался, выключил пылесос и выдернул наушники из ушей. Я заметила, что на глазах у него слезы.
— Тяжело слушать эту песню, — сказал он.
— Да, она очень грустная, — согласилась я.
— Мой бывший бойфренд под нее продал себя на аукционе «Раб любви» на благотворительном вечере в пользу борьбы со СПИДом.
— Вот моему бы так! И вы больше не встречались? — Я уже вообще ничего не понимала в этой жизни и только притворялась, что стараюсь понять.
— В каком-то смысле да.
— Вы расстались?
— Ну, он как раз в ту ночь заразился СПИДом. И умер — всего лишь прошлым летом.
— Господи, какой ужас. Сочувствую.
— Спасибо.
— Мне кажется, Бонни Рейтт задолжала вам новую песню.
— Кто-то мне точно задолжал.
Пасхальный понедельник. В университете нет занятий — можно подумать, что мы в Канаде. Я разъезжала, жужжа, на своем скутере. Газоны ярко зеленели, но небо оставалось пушисто-жемчужным. У соседей лаяли собаки. Я привезла Мэри-Эмме в качестве запоздалого пасхального подарка двух рыбок в контейнерах от ресторанной доставки. Я собиралась переселить их в глубокую прозрачную стеклянную миску — у Сары, кажется, миллион таких.
В резиденции Торнвуд-Бринк осел слой обычного пасхального мусора: трехфутовый шоколадный заяц, игрушечная деревянная железная дорога. Настоящие яйца, которые Сара сварила в разноцветных чаях, придав им затейливый пестрый узор, лежали вместе в одной веревочной корзине.
— Вижу, вы кладете все яйца в одну корзину, — заметила я. Остроумно, как мне казалось, но Сара не услышала.
— Эмми спит, — сказала она. — Ее даже этот твой «Судзуки» не разбудил.
— Ой, простите, пожалуйста.
Кажется, я начала привыкать к Сариной манере делать выговоры обиняком. Я поставила рыбок на стол.
— Они миленькие, — сказала Сара. — Обещаю не обдумывать, чем бы их получше приправить.
Она стояла у рабочего стола на кухне и толкла в ступке луковицы зимних белых нарциссов.
— Я решила, что должна тебе кое о чем рассказать, — Сара на миг оторвалась от работы. — О том, что происходит.
Даже замерев неподвижно, она казалась замотанной и напряженной.
— Знаешь что, лучше поговорим за бокалом СБ.
Я уже знала, что СБ расшифровывается как «совиньон блан». Месяц назад я бы подумала, что Сара имеет в виду Совет безопасности ООН. Или винтажную гибсо-новскую гитару СБ. Или свои собственные инициалы.
— У меня стоит бутылка в холодильнике. Уже давно. Надеюсь, она промерзла до мозга своих маленьких косточек. Ням.
Сара оставила в покое луковицы нарциссов.
— Пойдем в гостиную.
Она взяла вино, штопор и два бокала, и мы уселись на диванчиках с подушками, обтянутыми тиком, — тех самых, где мы сидели, когда я пришла сюда впервые, наниматься на работу.
— Не говори Эдварду, что мы пили белое, а не красное. Ты несовершеннолетняя?
— Я совершенно зимняя, — я улыбнулась и пригубила вино, и Сара только махнула рукой:
— Ну, если выпьешь больше одного бокала, не садись потом за руль.
— Одного за глаза хватит. Мне и с одним хорошо. Она отхлебнула вино и покатала во рту, у передних зубов:
— Люблю вино с нотками дуба.