С раной на ноге вышло интересно: оказалось, что, если на ней твердо стоять, а не нянчить ее, от давления кровь унимается и рана заживает. Сойдет за мораль для эпохи нью-эйджа. Попав домой, я разделась догола, пустила воду в ванну и залезла туда. Сидя по пояс в поднимающейся воде, я дала полную волю рыданиям, рвущимся изнутри. Туалетная бумага, намотанная на палец, размокла и расплылась по всей ванне млечными волокнами и струйками. Когда я погрузилась в воду с головой — чтобы больше не быть, чтобы очиститься, чтобы изменить состояние сознания, в котором находилась, как его ни называй, — обрывки бумаги подплыли и прилипли к волосам. Больше не в силах удерживать дыхание, я высунулась из воды и обнаружила, что от тепла и влажности палец на ноге снова начал кровить. Ярко-алые завитки вызывающе закручивались в воде, будто сама жизнь с усилием вырвалась на волю. Хотя на самом деле это был привет от смерти. Я вылезла из ванны, завернулась в полотенце и продолжала крутиться, крутилась и крутилась, полотенце упало, капли с мокрых волос орошали комнату, а я все кружилась, впадая в состояние не жизни, не смерти, а какого-то головокружительного вознесения, которое, я была уверена, не имело ничего общего с суфизмом и не знаменовало взлета моей души из блистательных глубин в поднебесье дивной бури; скорее всего, просто комбинация физической усталости с низким кровяным давлением. Ребенком я часто это испытывала — ощущение легкой отстраненности от собственного тела, полезное напоминание о том, что ты такое на самом деле.
Часы скакнули вперед, и свет теперь слетал с неба рано и доживал до вечера. Я спала некрепко, и ночи были длинны и полны речей с упреками от людей, как будто находящихся в комнате. Но когда я просыпалась, рядом никого не было. Воздух в квартире был туманный и влажный. Я все чаще замечала, что прерия не умеет удержать весну. Ей словно не хватает веток, за которые можно держаться, холмов, в которые можно упереться, — не за что зацепиться, по сути, и на вакантное место тут же пролезает влажная летняя жара. Выговоры от невидимых соседей сменились ощущением, что меня кусают невидимые насекомые. Все, что я ела, слипалось в животе в тяжелый шар наподобие глины. Во сне у меня останавливался пульс и снова начинался — торопливый, растерянный, и я пробуждалась от снов, в которых бежала проулками, голая, от чужого гнева и упиралась в тупик. Я вставала с постели, и одна нога оказывалось пугающе бесчувственной, как кусок мяса — затекла во сне, и ногти на ней будто расшатались, готовясь расстаться с пальцами. И все это от несчастной любви.
Я уже много месяцев не подметала и не мыла полы Если случалось что-то пролить, я вытирала лужу бумажным полотенцем и надеялась, что в результате постепенно пол во всей квартире станет чистым. Мне казалось, что так убирать квартиру — по кускам — все равно что писать каждый день по стихотворению, пока наконец не выскажешь все, что стоит высказать о человечестве. Но так на самом деле не работает даже в поэзии: углы заросли грязью, а отдельные половицы приобрели скользкий адский лоск. Иногда, если кончались бумажные полотенца, я брала влажную салфетку из упаковки, которую всегда носила в рюкзаке для Мэри-Эммы. Я начинала с рабочего стола на кухне и двигалась сверху вниз в бредовой уверенности, что одной салфетки хватит на всю комнату. Такое обсессивно-компульсивное хозяйствование стало моим уделом.
Ни одна душа не спросила меня о Рейнальдо, и лишь тогда я поняла, какой скрытой, тайной была наша связь. Мимолетная, исчезнувшая. Как «Бригадун», только в хиджабах. Мои собственные чувства казались мне позором. Похоже, я не оставила следа в доме Рейнальдо, если не считать крови на полу, и за мной не пришли. Я ощущала себя унылой, как рыба, — на самом деле всего лишь строчка из песни, которая крутилась у меня в голове. «Траве все равно, ветру плевать, прерия, когда-то морское дно, начинает меня забывать». Глагольные рифмы в унылых песнях для бас-гитары — это святое.
На самом деле я ощущала вот что: меня срубили, как дерево. Это чувство было мне внове, и я начала понимать, что отныне все новые для меня чувства, видимо, не сулят ничего хорошего. В моей жизни останутся только неприятные сюрпризы. А чувства, может быть, примут ощутимую физическую форму, как унылые рыбьи губы — рот, распяленный в удушливой немоте, или еще чего похуже. Я встряхивала волосами и колотила по струнам, как Джейко Пасториус, щурясь, чтобы порожки на грифе расплывались. Может быть, однажды я тоже выковыряю порожки пилочкой для ногтей и залью бороздки эпоксидкой.
Иногда я слишком рано просыпалась, чувствовала, как дергается под одеялом нога, и спросонья не понимала, что это моя. Я ощущала только движение прохладной простыни, и казалось, что со мной в постели кто-то еще, но я быстро поворачивалась на бок и видела, что здесь никого нет, только я. По ночам, прежде чем заснуть, я опускалась до того, что сверлила взглядом телефон. «Это ты?» — «Да». — «Ты засыпаешь?» — «Не то чтобы». — «Сколько пальцев я показываю?»