На самом деле никто не задал мне ни единого вопроса. Никто не сказал ни единого слова. Кроме Сары.
— Ты читала в газетах про этого студента, который исчез? В его квартире нашли кровь, но никто не знает, чья она.
— Неужели.
— Это случайно не он фотографировал Эмми? Или, может, какой-нибудь его друг?
— Насколько мне известно, нет.
— Ты понимаешь, в этом-то и проблема: «Насколько мне известно». Эти слова оставляют простор для сомнений.
Она бросила на меня быстрый косой взгляд. Я только смотрела на нее, ничего особо не видя. Наверно, я заметно свихнулась от горя, потому что Сара подошла, поправила рукав моего свитера и погладила меня по руке.
— Прости. Я сама не знаю, чего к тебе прицепилась.
— Ничего, — ответила я. На самом деле это было квазиничего.
Сара продолжала составлять тематические меню. Вечер инвазивных видов: клецки из чесночницы, речные дрейссены на пару, суп из дикой моркови и дикого пастернака, салат из цикория, чесночницы, чистяка, водяного кресса и лопуха. Салфетки из человеческих волос! Впрочем, это я выдумала и подсказала Саре, чтобы ее развеселить, но она сказала: «Хм. Объедение». И еще был вечер вымирающих видов: дикий рис с мясом дикого бизона; американский угорь на гриле и цыпленок породы шантеклер с короткими и толстыми корнеплодами пастернака. Сара утверждала, что поедание вымирающих видов оправдано с точки зрения экологии: если животное окажется вкусным и блюдо из него станет популярным, люди постараются сохранить этот вид. Но я не очень внимательно слушала. Общая идея заключалась в том, что пища всегда выживает. Уж не знаю.
— Я ушла на завод! — кричала обычно Сара наверх, стоя у подножия лестницы. Я видела краешек ее белого пиджака.
— Чао, мама! — кричала Мэри-Эмма вниз. Она освоила огромное количество новых слов.
— Я пать, — сказала она, когда захотела в постель. Она обожала старые фильмы с Эстер Уильямс, которые я приносила из университетской библиотеки, но от них либо перевозбуждалась, либо уставала.
— Хорошо, пойдем.
— Я умлеть!
— Ну, когда-нибудь. Но это будет еще не скоро.
— Я умлеть плыгать! — Она с разбега прыгнула на новый футон, купленный Сарой в качестве переходной ступени от детской кроватки ко взрослой.
Два раза кто-то звонил мне домой, я подходила и слышала лишь какофонию: обрывки речи, электронный визг, шум воды. «Алло!» — кричала я в трубку. Но ответом были только пугающие подводные стенания. Опознаватель звонков на нашем аппарате из «Радио-хаты» сообщал лишь, что звонят с мобильного телефона. Я набирала *69, но и это ничего не дало. Позже я представляла себе (ужасно нелепо, но вполне возможно), что это мобильник Рейнальдо. Мой номер у него по-прежнему в списке быстрого дозвона, он случайно нажал кнопку, и я оказалась вместе с ним в ванной комнате. Неизвестной ванной комнате в неизвестном городе. А вода шумит, потому что он спустил за собой в унитазе. А может, он где-нибудь на другом краю света в горячей точке, пытается взорвать что-нибудь с помощью телефона, но секретный код вместо взрыва набрал номер и вызвал романтическую интерференцию: меня.
Я начала скучать по Мерф. Мне ее не хватало. Просто хотелось, чтобы она была рядом каждый день. Я думала, что, если она каким-то образом снова появится в моей жизни, все станет лучше.
И, как ни удивительно, это произошло. Словно у меня был волшебный грошик и я загадала на нем желание: она вернулась — именно тогда, когда я нуждалась в ней больше всего. Явись она чуть раньше, я бы скорее расстроилась, так как до недавнего времени пользовалась ее вещами — всякими шарлатанскими штучками типа ионизатора волос, которым я надеялась снять с шевелюры статическое электричество и придать ей блеск, и туманообразователя — мастера напустить туману, как я его называла, — который распылял на лицо минеральную воду в виде очень тонкой пыли. Но сейчас я так пала духом, что забросила всяческие приспособления — пускай волосы так наэлектризованы, что липнут к зубам, плевать. Пускай мое лицо хоть выкрошится и рассыплется песком.
А потом я однажды пришла домой — а там Мерф, сидит на диване. Она явилась в тот же день, что и ксилофон; сама и вкатила его с крыльца.
— Крутая штука, — она указала на него.
— Здорово! — воскликнула я, уронила учебники и бросилась ей на шею, до того обрадовалась.
— Да, — она улыбнулась.
— Что да? Ты здорова?
— Угу.
— Как корова?
— Как целое стадо. — Вид у нее был усталый. — Я чувствую себя так, как будто с фронта пришла.
— С переднего края?
— Нет.
— А что, ты больше любишь, когда сзади? — Если я правильно помнила, ритуальное похабство было обязательным для суфистов-мувалла, то есть юродивых.
— Я ветеран гендерных войн.
— Угу, я тоже. Только, я боюсь, эта война так и осталась необъявленной.
— Чертов конгресс, опять мышей не ловит. У нас даже парада не будет.
— У нас есть марширующие оркестры, — я махнула рукой в сторону стадиона.
— Это не парад.
— Ну, квазипарад.
Она тоже рассталась со своим бойфрендом.
— Он ко мне совершенно охладел, — плакала она. — Как будто в холодильник меня засунул, а перед тем даже поленился разделать на отбивные!