— Он в кои-то веки послушался! Просто не верится!
— Джон, он в одном ботинке. Немедленно сверни на площадку. — Она шарила позади в поисках сумки и, наверно, второго ботинка. Куда он делся?
— Совершенно очевидно, что я не могу здесь остановиться. Мне надо либо полностью съехать с обочины, либо…
За спиной, как гневные слоны, трубили грузовики.
— Остановись. Здесь. Немедленно.
— Я пы-та-юсь! — Однако, тронув машину вперед, он проскочил мимо поворота на площадку, и оставалось либо съехать в глубокий кювет, либо влиться в поток на шоссе. Позади загудели, и из-за стресса, из-за гудящих машин Джон почувствовал, что должен встроиться в поток. Он рванулся вперед, избегая кювета, взглянул в зеркало заднего вида и выскочил на шоссе.
— Что ты делаешь? — хрипло взвизгнула Сьюзан.
— Я должен был либо встроиться, либо повернуть там.
— Притормози и остановись! Я выйду!
— Совершенно очевидно, что здесь этого нельзя делать. Это приведет к аварии. Подожди. Потерпи немного, — он прибавил газу. Видимо, ему казалось, что скорость поможет: чем быстрей они поедут, тем быстрей исправят положение. — Нам придется проявить изобретательность! Впрочем, мне рассказывали про человека, который проделал нечто в этом роде.
— В каком роде?! Выпусти меня! — она отстегнула собственный ремень безопасности и развернулась назад всем телом. В горле зарождался скулящий звук.
— Не дергайся. Устроим нашему Гэбриелу тайм-аут. Пусть посидит на скамейке запасных. — Похоже, Джон тоже начал нервничать. Он опять поглядел в зеркало заднего вида. Что значит «на скамейке запасных»? Там выдают запасных детей? — Ему нужно усвоить урок, и, может быть, именно это пойдет на пользу. Мы съедем с шоссе на следующем выходе, вернемся назад и заберем его.
Путешествие героя. Сделаем из него мужчину. Лицо Джона уже каменело от горя, стиснутое сожалением.
— Доверься мне. Мы немножко сымпровизируем. Гэбриел в зеркале заднего вида уменьшался и уменьшался, потом шоссе свернуло и Сьюзан больше его не видела.
Тут на кухне что-то грохнуло, подобно выстрелу, — Ной опять забыл кока-колу в морозилке, — и мы обе подскочили. Из подвала пришла Лиза с корзиной стираного белья. Я встречала ее только единожды, но теперь казалось — она повсюду.
— Спорим, это опять чертова кока-кола Ноя, — Сара открыла морозилку, заляпанную ледяными коричневыми пятнами.
Она вздохнула.
— Лиза, выпьешь с нами капельку?
— О да, — ответила та и принялась перечислять вслух, что из белья еще осталось в стиральной машине и что в сушильной, что развешено и что сложено, что все еще мятое и что отглажено. Меня томили дурные предчувствия.
— Тесси, мы с тобой позже поговорим, — Сара принялась выписывать Лизе чек.
— Ладно, идет, — и я быстро сбежала. На крыльце я разминулась с курьером из «Федекса». Экстренная доставка — может быть, ризотто!
Я поехала домой на «Судзуки», залезла в кровать и попыталась взяться за обязательное чтение по курсу литературы: «Собака на сене! — воскликнула я, поскольку знала, что она втайне желает его… Я глубоко проникла в тайну мадам — сама не знаю как: путем интуиции или неизвестно откуда явившегося прозрения…»[30]
Я натянула простыню на голову.
— Ты в порядке? — крикнула Мерф из-за компьютера.
— Нет, — ответила я, но в нашей квартире такие заявления никого не впечатляли.
Вообще-то после этого была еще одна среда. Обычная искрометная беседа разгоралась как-то вяло. Собравшиеся походили на оркестр перед концертом, который настраивал инструменты и вдруг, передумав играть, начал понемногу расходиться. Солировал новый женский голос, отрывисто, словно аукционер на торгах:
— Все чернокожие, которых ты знаешь, учились в Йеле.
— Угу, все белые, которых она знает, тоже учились в Йеле.
— А вы заметили, что самый белый человек на свете — Дик Гефардт? У него даже бровей нет! Он совершенно прозрачный!
— Недостаточно контрастен для президента!
— Президента должно быть видно, но не слышно?
— Слышим звон, да не знаем, где он?
— Мы что, перешли на глухоту?
— Что-что?
— Анекдоты про глухих. Я их просто обожаю.
— А уж об исламе я вообще молчу!
Опять этот тип со своим исламом. Он что, нарочно провоцирует? А может, он шпион? Очень трудно прислушиваться к разговору двумя этажами ниже, когда твои подопечные дети пристают к тебе с просьбой спеть. Они требовали, чтобы я исполнила переделку песни о любви из сериала про динозавра Барни, которая казалась им диковинной и ужасно смешила.
— Нам всем следует пойти работать в суповые кухни. — Я и так уже работаю в суповой кухне. Я воспитываю афроамериканского ребенка в двадцать первом веке.
— Вот что еще мы все должны сделать: поставить ветрогенераторы во дворах, солнечные панели на крыше…
— И носить деревянные башмаки!
— Я верю в новое поколение.
— А я нет! Они вообще не соображают, что кругом творится.
— А вы заметили, как двурасовые дети тяготеют друг к другу? Они начинают образовывать свою собственную группу.
— Они говорят про себя «смешанной расы», а не «двурасовые».