– То-то и оно. Она крутила-вертела, а пришлось признаться, что именно она ему одежу принесла. Божился, что важное личное дело, она и пожалела. В общем, алиби у него нет, – закончил Иван Саныч.
Сергей сразу сути сказанного не понял, а осознав, возмутился:
– Ваня, ты с ума сошел? Какое алиби? Николаич-то… Ваня, да ты что же, подозреваешь?
Сержант вздохнул:
– Конечно нет. Даже если бы да, физически не успел он. Но ты-то, следователь, понимаешь: в МУРе не барышни кисейные, миндальничать не станут, вопросы каверзные зададут непременно. Надо же было упредить.
– Прости, дурак я, – торопливо покаялся Акимов. – Давай, давай дальше.
– А что давать? – сварливо огрызнулся Саныч. – В госпитале официально не отмечали время прихода-ухода, неизвестно, во сколько он вернулся. И потому, если возьмут капитана в оборот, пришить можно что угодно. Куда отходил, зачем, кто видел? А не метнулся ли на улицу, на трамвай, на вокзал? Смекаешь?
Акимов отмахнулся.
– Вот так-то. При таких раскладах и при желании пришить можно время какое угодно, а Николаич, ты ж его знаешь, и оправдываться не станет. Гонористый.
Помолчали. Сергей понимал, что сказано еще не все, и смотрел вопросительно. Старший товарищ, помявшись, продолжил:
– Ну да, да, имеется моментик. Может, и ерунда, но, видишь ли, госпиталь-то рядом с институтом инженеров транспорта. Знаешь небось? А теперь припомни: Мироныч муровцу толковал, что «Путь славы» ходил смотреть в Доме культуры железнодорожников.
– И что?
– А то, Серега, что я афишку видел о сеансе, была заблаговременно повешена. Но! – сержант поднял палец. – Прямо на ватмане пришпандорена бумажка: сеанс отменен, помещение потребовалось для срочного собрания актива. Не было фильма, понимаешь? А он его пересказывал, нахваливал.
– И как же это понимать?
– Пока не знаю. Это ж ты у нас следователь, а я так, подследник.
Сергей молчал. Молчал и Остапчук, переводя дух. Нервы не стальные, а потрепать их пришлось немало. Про себя он роптал: вечно ему больше всех надо, а не тот у него возраст, чтобы такого рода нравственные потрясения переживать. Тем более чужие.
Когда Остапчук пришел в больничку, зрелище ему открылось нестерпимое.
Сорокин, обрадованный его визитом, заметно посвежевший, непривычно обновленный, услышав новость, полинял, сморщился и скукожился до состояния сморчка. И пробормотал железный капитан со старческой нежностью:
– Вань, ты сюда прискакал, чтобы меня предупредить? Спасибо, брат, ввек не забуду.
– Ну что ты, Николаич, не чужие же. Да и я подумал: уж лучше я тебе сообщу…
– Спасибо, – он потер левую сторону груди. – Тянет, сука. Знаешь, мы с Томой-то давно знакомы, по молодости не срослось, а вот на старости лет закрутилось…
Он все тер посеревшее лицо, говоря севшим надтреснутым голосом:
– Ссорились мы. Я-то ей: Томушка, милая, какой загс? Куда нам людей смешить? А она в слезы – не понимаешь ты ничего! Стеснялась она, плакала. На старости лет, говорит, одной ногой в могиле – и в такую гнусность впала… А я ей – тебя никто не держит, гуляй…
Капитан закрылся ладонями. Было стыдно, неловко, но Остапчук просто так взять и уйти, не выяснив самого главного, не мог.
– И все-таки, Николаич. Куда отлучался вечером? Чем занимался? Видел тебя кто?
Капитан вздрогнул, как будто от удара, ожил, лицо вспыхнуло, глянул он по-старому, бешено, остро:
– Ты что же, старый?! Меня подозревать вздумал?
Иван Саныч заметил резонно, что не он, так муровцы зададут этот вопрос.
– Вот им и отвечу. А тебе до этого никакого нет дела!
Остапчук смертельно обиделся. Он встал, гордо помаршировал к выходу, но по дороге, разумеется, остыл. Вернувшись, положил руку на плечо:
– Николаич, не обижайся. Держись, капитан.
Вновь «сдувшийся» Сорокин прикрыл своей ладонью его ладонь, похлопал:
– Спасибо, Ваня, спасибо. Не серчай. Извини, не могу больше, плохо сейчас. Давай попрощаемся, сержант, лихом не поминай.
Остапчук пообещал твердо, как будто сам уточнил этот вопрос:
– Послужим еще. Рано прощаться.
Лечащий врач настаивал: нет-нет, будьте любезны подставлять пятую точку, успокаивающее в вашем состоянии более чем показано.
– Показано не показано, – ворчал он, спуская пижамные штаны, – валяйте.
После укола он улегся на койку и замер, глядя в потолок, который, казалось, опускался все ниже, а потом вдруг навалился будто ватный матрас и наконец плотно окутал, не пропуская извне ничего. Только стучало сердце, глухо, тяжело, будто уже не под силу ему было работать с прежним старанием.
Стук в окно, затем в дверь, потом заколотили, крикнули:
– Эй, лейтенант! Сорокин! Подъем! Линько за тобой прислал.
Линько, командир отряда кавалерийского полка ОГПУ, писал: «Николай, мухой на Веселую балку. Запутка с бандой твоего корешка, шейха Ляха. Консультация требуется».
Лейтенант Сорокин спросонья пытался уяснить прочитанное, но под окном храпели от нетерпения кони и люди, пришлось отложить осознание написанного до лучших времен.
