Валдайский уезд вначале присылал бывшего председателя Губернской земской управы Нечаева, человека всеми уважаемого. В 1894 г. он (в то время председатель где-то казенной палаты) высказался в Новгороде за конституцию, и получил за это «высочайший» выговор. В то время это было наказание, законом не предусмотренное, но практикой с начала 60-х годов установленное для более или менее крупных чиновников, соблазнявшихся либеральными учениями (в частности, как кто-то сказал — «для поврежденных юридическим образованием»). Все время при мне Валдай был представлен Кршивицким, человеком умным и работящим, позднее дававшим тон уезду. В Валдае был одно время предводителем дворянства некий Штриттер, бывший чиновник Министерства внутренних дел. Дворянство он получил по чину действительного статского советника, и возобновил, таким образом, старую традицию, что в императорской России «чин» был важнее «породы». Надо сказать, что Штриттер, кроме Кршивицкого, был и умнее, и, во всяком случае, и культурнее большинства валдайцев, среди которых долго играли роль два брата Мельницких, типичные армейские офицеры, оба ограниченные, а один из них еще настолько скупой, что, говорят, не женился, чтобы не было лишних расходов. Другой из них любил, кстати и не кстати, повторять, что он «верит в Бога и безгранично предан своему царю». После революции он, впрочем, оказался одним из немногих последовательным правым, и, несмотря на свои 70 лет, во время гражданской войны пошел добровольцем в ячейку своего бывшего полка. Штриттер был первым и, кажется, единственным на севере хозяином, поставившим у себя птицеводство на крупных и, несомненно, капиталистических началах. Из его рассказов было ясно, что наиболее трудным было наладить сбыт: хорошую цену давали только большие столичные рестораны, а чтобы установить с ними прочные связи, необходимо было иметь всегда в запасе чуть ли не тысячи штук откормленной птицы, что мелким хозяйствам было недоступно. В конце концов, я, впрочем, боюсь сказать, было ли его хозяйство рентабельно, как он говорил, или же, как и вообще северные хозяйства, было скорее дорогой игрушкой богатого человека.
В Валдайском уезде поселился, выйдя в отставку, очень красочный, по всем отзывам, генерал Косаговский (лично я его не знал), организовавший персидскую казачью бригаду, на которой последние годы держалась власть династии Каджаров. Когда после русской революции из этой бригады были удалены русские офицеры и их заменили персы, унтер-офицеры без всякого образования, один из них, Риза-хан, вскоре сам стал шахом. Про Косаговского говорили, что он завел у себя в имении целый гарем, и вообще делал все, чтобы возбудить против себя местных крестьян, в результате чего и был расстрелян уже в первые месяцы после Октябрьской революции.
Боровичский уезд пересекался поперек Николаевской дорогой, и в нем было около нее много мелких владельцев, полудачников, способствовавших оживлению его культурной жизни. В нем больше всего оставалось и старых коренных помещиков, в массе, однако, обедневших. Отсюда вышли Горемыкин, Коковцев, гнездами сидели здесь Аничковы и Панаевы, и надо признать, что большинство всех их было людьми культурными, не походя в этом на массы помещиков других уездов. Во главе их стоял в то время Д. В. Стасов, менее известный брат Владимира Васильевича, но такой же чистый и хороший человек. Когда я с ним познакомился, ему было около 70 лет, но он оставался все таким же энтузиастом, как в молодости, и моральной оценкой его все дорожили. Я уже упомянул, что когда я вступил в Губернское земское собрание, там страстно обсуждался вопрос о принятии на себя Губернским Земством дела начального народного образования, что, однако, было отвергнуто. После этого, так как я был в числе голосовавших против него, я считал себя морально обязанным провести в нашем Старорусском уезде то, что тогда называлось «всеобщим» народным образованием, и в 1900 г. мое предложение об открытии новых 67 школ в течение 10 лет было принято. После этого в Губернском земском собрании Стасов подошел ко мне и поблагодарил меня за это, точно это была личная моя ему услуга.
Аничковых я знал четверых. Самым симпатичным из них был Иван Васильевич, член Новгородского Окружного Суда, большой любитель наших древностей. Брат его Евгений был либеральным приват-доцентом по истории общей литературы, и в Новгородской жизни участия не принимал. Судьба свела меня с ним только в Польше в 1915 г., где он, уже пожилой человек, был прапорщиком в штабе 25-го корпуса; нас обоих вьюга захватила в Стопнице, наши автомобили застряли в снегу, и мы затем целую ночь ехали с ним 60 верст в крестьянской подводе до Келец. Поразила меня тогда его фраза о его странной судьбе, что он, старый либерал, попав в Польшу, становится здесь понемногу антисемитом. Еврейский вопрос на западе России был тогда определенно больным, и антисемитизм заражал часто людей, казалось бы, наиболее к нему не восприимчивых. Впрочем, мне к нему еще придется вернуться.
