Для руководства работой отряда Шведов привез капитана Егерского полка Коссаговского, толкового, но не очень симпатичного офицера, семь врачей и группу сестер. Быстро был открыт ряд столовых, и началась работа, но очень ненадолго: начались полевые работы, стало тепло, цинга исчезла, и население перестало посещать столовые; некоторые из них просуществовали не больше двух недель. Та к как я был назначен и председателем попечительства Красного Креста, то я имел случай ознакомиться с составлением на практике отчетов. С деньгами все обстояло благополучно, но пропала и нигде не объявилась бочка кислой капусты, которую, как я узнал, Коссаговский расписал по ведрам между столовыми. Отчет, надо сказать, вышел блестящим, да и работа персонала Красного Креста тоже была блестяща.
С Коссаговским мне пришлось встретиться вновь во время Японской войны, когда он заведовал пунктом Красного Креста на станции Манчжурия. Учреждение это было большое, и вел он его хорошо, но, в конце концов, уже после заключения мира он проиграл в карты порядочную сумму казенных денег. Та к как, однако, в полку он был популярен среди молодежи, то половину этой суммы пополнило общество офицеров, а другую внесла Императрица Мария Федоровна. Не помню собственно, почему тогда ко мне обратились за посредничеством по этому делу с обеих сторон, и из полка, и из Красного Креста, но я предпочел от него уклониться.
На этом почти что и закончилась моя предводительская работа. Расскажу еще только про два случая поверки крестьянских приговоров о высылке в Сибирь. Закон, возлагавший, между прочим, на предводителей эту поверку, вышел, если не ошибаюсь, в 1902 году, и мне пришлось еще иметь в руках два таких приговора. Оба они пришли ко мне с заключениями земского начальника о правильности их, но в виду важности вопроса, я поехал лично переопросить подписавших их. Деревнюшки были небольшие, где-то недалеко от Холмского уезда, и в обоих мне представилась картина полной беспомощности крестьян от хулиганов. Ничего крупного высылаемым в вину не ставилось, но положительно не было никого, кто бы от них не пострадал. Одному он дал без всякого повода в ухо, другого огрел «трёсточкой», девчонке выдрал клок волос, какой-то тетке Арише побил горшки. В результате в одной из деревень за высылку оказалось почти полное единогласие (по просьбе крестьян я опрашивал их с глазу на глаз из-за их опасения мести). В другой деревне, однако, у высылаемого было порядочно родни, и когда одна старушка переменила свое мнение (высылаемый ее якобы «закупил»), мотивируя это жалостью, то требуемых 2/3 голосов не оказалось, и высылка не состоялась. Защищать какую бы то ни было административную высылку я не буду, но должен сказать, что положение подписавших эти приговоры было действительно безвыходным.
Уже зимой 1903 года у меня появилась мысль о переходе на какую-нибудь другую службу. При всех положительных сторонах предводительской работа никакой широты в ней не было, и меня интересовало стать пока что только хотя бы свидетелем более крупных событий. Как-то я сказал об этом Голицыну, и вскоре после этого он сказал мне, что Медем представил меня к назначению вице-губернатором. По его совету я отправился к Плеве, тогдашнему министру внутренних дел. Принял он меня на той самой министерской даче, в которой позднее было совершено покушение на Столыпина. Плеве мне сказал, что он видел мое представление, что у меня есть все данные для назначения, но что я еще слишком молод и что мне надо еще подождать годика два-три. Больше я Плеве не видел и сохранил о нем очень серенькое впечатление, как о человеке очень холодном и не привлекающим сердца.
