Одновременно с этим, однако, мне пришлось иметь случайный разговор с П. Н. Шабельским, в то время состоявшем при Финляндском генерал-губернаторе Бобрикове, женатом на его двоюродной сестре Сталь-фон-Гольстейн. Шабельский сообщил мне, что Бобрикову нужны люди, и предложил поговорить с ним обо мне, что я и принял. Надо сказать, что финляндский вопрос меня интересовал уже давно; в библиотеке у отца давно была книга Ордина «Покорение Финляндии», которую я прочитал с большим интересом. Будучи всегда националистом, я никогда не мог понять политику Петербурга по отношению к Финляндии, давшую тому же Ордину возможность написать еще брошюрку «Как победители превращаются в побежденных». Возмущало меня главным образом бесправие русских в Финляндии, тогда как финляндцы в империи были полноправны. Объяснение финляндцев, что это положение было необходимо сохранить, дабы русские не задавили их количеством, было, конечно, абсурдно, ибо для службы в Финляндии требовалось знание шведского и финляндского языков, что среди русских встречалось в виде исключения. Русские на основании архаической шведской конституции 1772 года могли служить в Финляндии как иностранцы лишь на должностях, на кои они назначались по особому доверию монарха, что было истолковано, как назначение лиц по так называемым высочайшим приказам, т. е. на должности, начиная с 5-го класса; в отдельных случаях это исключение русских из финляндской жизни получало прямо уродливые проявления, вроде, например, того, что аптекарь в Териоках отказался изготовить лекарство по рецепту знаменитого Боткина, приехавшего в гости к внезапно заболевшему приятелю, как врача-иностранца.
С политикой Бобрикова я был знаком в общих чертах, и она казалась мне правильной, почему я и принял предложение Шабельского. Вскоре после этого он передал мне приглашение приехать к Бобрикову в его имение Боровичского уезда, где и решился вопрос о моем назначении чиновником особых поручений к генерал-губернатору (должности при нем могли быть замещаемы и русскими). Было решено, что я перейду туда на службу в октябре-ноябре, а пока я вернулся в Рамушево, где в конце августа у нас родился сынишка Леонтий. Во всех отношениях он оказался прелестным ребенком, но когда моя мать его увидела в первый раз, она почему-то решила, что он очень хрупок и, увы, она оказалась права.
В конце октября началась моя недолгая финляндская служба. Еще до приезда в Гельсингфорс я знал, что мне будет отведена за плату квартира в казенном доме, купленном специально для русских чиновников и военных. Выяснив, чтó нам там понадобится, и все наладив, я перевез туда семью и стал знакомиться с обстановкой; причем уже немного подучившись шведскому языку, мы стали с женой совершенствоваться в нем (финскому я начал учиться несколько позднее).
В центре Гельсингфорской жизни стоял естественно Н. И. Бобриков. О нем немало писали, и бóльшей частью отзывались о нем отрицательно, хотя во многом с его критиками я согласиться не могу. Сын военного врача, Бобриков был человеком, в сущности, простым; свою карьеру он сделал сам без всякой протекции, и к петербургскому обществу, среди которого он прослужил бóльшую часть своей жизни, особого уважения, видимо, не питал. Манера держаться у него была своеобразная: с подчиненными и низшими он был вежлив и даже заботлив, но с равными и даже высшими он всегда старался показать свою независимость, и это часто получало характер грубости. В итоге, в Петербурге его не любили, чему помогло и то, что за долгую его службу начальником штаба Петербургского Военного Округа при великом князе Владимире Александровиче, все приятное исходило от великого князя, а во всех нагоняях винили Бобрикова (в чем, быть может, и были правы). Несомненными качествами Бобрикова были его независимость, ум и редкая трудоспособность. Мне пришлось позднее читать ему мои статьи для «Финляндской газеты», в которые он вносил редакционные поправки, одновременно с этим он диктовал деловые письма и вмешивался от времени до времени в разговор жены с кем-либо из его адъютантов. Работал он сам с раннего утра и до позднего вечера, и умел заставлять работать и вокруг себя (кстати, в умственном и образовательном отношении подбор им сотрудников был прекрасный).
Нельзя, однако, отрицать, что у Бобрикова была некоторая рутинность: около 1870 г. он был начальником штаба 22-й дивизии в Новгороде, и старшим адъютантом у него был Скобелев, о котором, как мне говорили новгородские старожилы, он был весьма отрицательного мнения, как об офицере, из которого ничего не выйдет. Был у Бобрикова и другой большой недостаток. Вырос он еще в Николаевской военной школе, и все его мышление было той эпохи. В Финляндию он попал для того, чтобы провести изменения в Уставе о воинской повинности, но здесь ему пришлось столкнуться с весьма сложным юридическим вопросом об отношениях между Финляндией и Империей, и он оказался по всему своему мышлению неспособным распутать его, а попытался его разрубить, что ему и не удалось.
