В Гунжулине впервые пришлось мне встретить А. И. Гучкова, с которым мне потом много пришлось работать. Если вообще чужая душа потемки, то это особенно применимо к Гучкову. Припоминается мне разговор о нем с моим коллегой по Гос. Думе и партии Люцем о том, какая конечная цель Гучкова (было это еще во времена 3-й Думы), и мы сошлись, что обоим нам она неясна; и, тем не менее, когда Гучков умер и бывший крупный чиновник и талантливый человек И. И. Тхоржевский напечатал статью, осуждающую деятельность покойного, то я выступил в его защиту письмом в редакцию эмигрантского «Возрождения». И сейчас, признавая вполне его ошибки (и не малые), я от моего взгляда на него не отказываюсь. Обычно не считаются с тем в своих оценках, что все мы являемся детьми не только своего века, но и своей среды, и что в Гучкове они отразились не меньше, чем во всех нас. Но наряду с этим он не замерз на том, с чем вошел в жизнь, и наоборот его можно назвать «искателем», но не религиозным, а политическим. Откровенен со мною он до конца никогда не был (о своих планах дворцового переворота он мне, например, ни разу не говорил). Но иногда у него прорывались фразы, указывавшие, что ответственность главы партии заставляет его воздерживаться от совершенно открытого выражения своих взглядов, чтобы не развалить и без того не однородную нашу партию. Как-то, например, по поводу разногласий в партии, когда я ему высказал свои взгляды на неизбежность рано или поздно принудительного отчуждения помещичьих земель, он согласился со мною и очень резко отозвался о наших товарищах по партии — помещиках. Обо всем этом мне еще придется подробнее говорить далее, но в начале 1905 г. он был еще определенным монархистом и националистом.
В Манчжурии Гучков был уполномоченным комитета вел. княгини Елизаветы Федоровны, которая избрала его, как энергичного и выдающегося гласного Московской Гор. Думы. Прошлое его действительно было незаурядным. По окончании Университета он был оставлен при нем для подготовки к кафедре, если не ошибаюсь, истории, однако, уже вскоре он оказался «корреспондентом» в Турецкой Армении на стороне восставших тогда армян; после подавления этого движения он вскоре понесся в Южную Африку волонтером против англичан. Здесь во время атаки английской позиции он был тяжело ранен (пуля перебила ему бедро), и остался лежать в открытом поле под огнем противника. По его словам, буры всегда проявляли крайнюю осторожность, и оставили бы его совсем без помощи, но к нему подполз другой волонтер, русский офицер (фамилию его я забыл, он был убит в японскую войну), и так как подняться было нельзя, то он за руки вытащил лежавшего на спине Гучкова в закрытое место. После долгого лечения нога срослась, но осталась несколько укороченной, и Гучков, несмотря на высокий каблук, немного прихрамывал. После этого он оказался офицером в Охранной страже Восточной железной дороги. Мне рассказывали, что здесь он развел жену одного инженера, сестру известного пианиста Зилотти, но, когда после женитьбы на ней сделал визиты с ней целой группе инженеров, ни один из них визитов им не отдал, в ответ на что он всех их вызвал на дуэль. Положение его, когда никто из них вызова не принял, стало, однако, крайне неудобным и он вернулся в Москву с репутацией бретера. В Манчжурии я как-то видел его, как он на 25 шагов всадил из револьвера несколько пуль без ошибки в туза.
Организация Елизаветы Федоровны сводилась к нескольким складам, которыми заведовал в действительности мой двоюродный брат В.В. фон Мекк при помощи г-жи Раабен, жены полковника Генштаба, как раз в это время убитого. Гучкова такая спокойная тыловая работа мало интересовала, тем более, что он знал, что на Мекка и Раабен он мог вполне положиться; и он занимался чем угодно, кроме своих складов. Популярностью среди руководителей Кр. Креста он тогда не пользовался.
