Днем оставили мы Телин, зная только, что армия остановится на линии Сыпингая и что нам надлежит проехать до Гунжулина. Линия была закупорена эвакуированными составами, и 130 верст мы сделали только в 2 ½ суток. В вагоне я познакомился с Хилковым, который оказался милым и порядочным человеком, и за две недели, что он пробыл в Гунжулине, когда ему пришлось почти все налаживать вновь, распоряжался очень разумно. В вагоне персонала (мы ехали в кадровом санитарном поезде Кр. Креста) с нами оказался бригадный командир, кажется, 9-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии Довбор-Мусницкий. Он не пожелал подобно брату перейти из католицизма в православие, и поэтому попал не в Академию Генштаба, а в Юридическую, и в 1904 г. был уже военным судьей. Подав прошение о назначении его в строй, он попал в одну из боевых дивизий. Позднее я слышал, что подчиненные его не очень ценили, как боевого командира. Конечно, не все такие оценки бывают справедливы и, в частности, я не знаю, справедлива ли она была о Довборе, но во время 1-й мировой войны я не раз убеждался в их правильности. Например, я как-то слышал уже в Манчжурии, что боевая репутация ген. Кондратенко была создана ему исключительно его блестящей 9-й дивизией, и в Великую войну, когда у него этой дивизии не было, он проявил себя очень плачевно; утверждали также, что блестящая репутация ген. Зарубаева, командира 4-го Сибирского корпуса, была создана адъютантом штаба корпуса капитаном Крымовым, подчинившим своему влиянию и Зарубаева и его начальника штаба генерала Вебеля.
Вероятно, я не ошибусь, если скажу, что Японская война была экзаменом для русской армии, которого она во многих отношениях не выдержала. Безусловно, сохранилась прежняя храбрость солдат и офицеров, а также и большей части генералов, но наряду с этим оказалось, что мало кто в армии был знаком перед 1904 г. с условиями ведения современной войны. Возможно, что анекдот про Штакельберга, что он заставил под Вафангоу какую-то батарею выехать на открытую позицию, обозвав при этом ее командира, возражавшего против этого, трусом, и не правилен (в войсках ему подчиненных Штакельберга, несомненно, любили), но также несомненно, что, например, в 4-м Сибирском корпусе, пришедшим в Манчжурию со старыми клиновыми орудиями, техника использования современной артиллерии была, безусловно, неизвестна. Японская война заставила изучить все, что дала к 1914 г. новая техника и методы ее использования, но я согласен вполне с Зайончковским, что и к 1914 г. это обновление командного состава армии распространилось еще только на часть дивизионных командиров. Об этом мне придется еще говорить позднее, но, во всяком случае, отличившиеся в Японскую войну генералы и штаб-офицеры не были забыты, хоть и не все из них в Великую войну оправдали возлагавшееся на них.
Японская война показала, что необходимо армии в смысле нового вооружения, и оно у нас в 1914 г. имелось, но наш Генштаб не учел правильно опыта 1904–1905 гг., определяя, сколько чего необходимо. В частности запас ружейных патронов к 1914 г. был скорее слишком велик, а орудийных снарядов невероятно мал. Но об этом тоже мне еще придется говорить дальше. Интендантская часть показала себя в Японскую войну хорошо, может быть, потому, что Манчжурия имела достаточные запасы зерновых хлебов, а соседняя Монголия скота. Кроме того, многое доставлялось Громовым, известным поставщиком Скобелева в Геок-Тепинскую экспедицию, которому Куропаткин предложил поручить многое помимо своих интендантов. В общем, Японская война была первой, в которой наша армия была прилично накормлена и одета, и если были кое-где по этой части недочеты, то по вине нераспорядительности местных командиров. Оговорюсь, однако, что это было достигнуто опустошением запасов частей, оставшихся в России, так что после войны армия наша оказалась абсолютно неспособной в течение ряда лет вновь вступить в бой. Тем не менее, надо признать, что опыт Японской войны был учтен и, если в следующую войну мы оказались вновь не готовыми, то, главным образом, вследствие некоторых новых ошибок, о которых мне придется говорить позднее.
В Гунжулине Кр. Крест устроился в зданиях железнодорожной больницы. Сряду после нас появился здесь «резерв» сестер милосердия, с которым у меня связано забавное воспоминание. Одна из сестер от сильной усталости в дороге заснула так крепко, что не почувствовала, как крысы, коих было там множество, объели плечо и рукав ее кожаной куртки, взамен которой мне пришлось выдать ей другую. Такого количества грызунов я не видел с лета 1895 г., когда в Гурьеве мыши бегали всюду без всякого страха даже при свете. Как-то, проснувшись утром, я увидел мышку, сидящую у меня на груди.
